Глава 6

– Лю-ю-б, – довольно мурлыкнула Соня. – Ты и правда это сделала? Захлопнула дверь перед носом своего мужа? Ну ты красава…

– Бывшего мужа, Сонь, – выдохнула Соколовская, – бывшего. Если он приперся в такую даль, чтобы орать на меня, пусть постоит на улице и подумает…

Трель звонка вызвала у подруг тихое хихиканье.

– Кажется, кто-то возомнил себя бессмертным, – заметила Анька. Прислонившись плечом к стене, она сложила руки на груди и приготовилась взирать на второй акт Марлезонского балета. – Дадим второй шанс мальчику? А вдруг он исправился?

– Горбатого могила исправит, – отозвалась Люба и снова открыла дверь. – Что тебе нужно, Мирон?

– Я…

– Если снова начнешь орать – получишь дверью по морде, – предупредила женщина, услышав знакомые интонации и узнав яростный блеск когда-то любимых глаз.

Хотя если честно, она и сейчас любила этого невыносимого бешенного пса, который укусил ее, а теперь примчался с другого конца города и топтался под окнами их старого дома. Никакая боль не убивала любовь моментально. Это глупое чувство изо всех сил старалось выжить, цеплялось за воспоминания и призрачную надежду.

– Ты не отвечала на звонки, игнорировала сообщения, вот я и решил приехать.

– Зачем?

– Я же сказал, ты не отвечала на звонки, – снова начал заводиться Мирон.

– И что с того? Ты мне теперь никто, я имею право занести тебя в черный список, – стараясь не обращать внимания на шушуканье за спиной, отозвалась Люба.

– Давай выйдем и поговорим нормально, без свидетелей! – психанул мужчина, ежась от колючих взглядов и ехидных усмешек ведьмочек. – Мне нужно всего пять минут.

Женщина сняла с вешалки жакет, набросила на плечи, и, подбадриваемая подругами, вышла на крыльцо.

– Говори, время пошло.

– Люба, ты до сих пор не забрала свои вещи, – Соколовский прикусил язык, когда услышал, как прозвучала фраза. Он хотел начать с заботы, а начал вроде как с обвинения.

– Заберу, когда в доме не будет твоей любовницы, Мирон. Я сказала, когда хотела приехать, но вы с Таней решили нагадить мне еще раз. Интересно, вдвоем планировали этот фокус, или Таня одна импровизировала? Неужели ты думал, что я стану заниматься переездом на глазах твоей Марты? Решил меня унизить еще сильнее?

– Она не моя! – прорычал мужчина, делая шаг навстречу жене. Та не уклонилась, не шарахнулась в сторону, просто посмотрела так, что он почувствовал себя последней мразью. Люба никогда не кричала и очень редко повышала голос. Она из тех людей, которым хватало взгляда, чтобы выразить свое отношение к ситуации. – И я ее не приглашал!

– Знаешь, что самое интересное?

Голос жены был тих и спокоен, словно она обсуждала меню на воскресный день.

– Что?

– Что наша дочь считает иначе, – в голосе Соколовской потрескивал лед. Тот самый момент, когда один неверный шаг, и ты провалишься в полынью, захлебнешься студеной водой, влекомый сильным подводным течением. – Она позвала Марту в наш дом, не боясь наказания. Пригласила постороннего человека на свой страх и риск? Едва ли. Таня не осмелилась бы на подобную дерзость, если бы знала, что папа будет возражать, но ведь папа не возражал, правда? Папе было пофиг.

Мирон закрыл глаза, вспоминая разговор с дочерью после того, как жена прислала скрин с камеры наблюдения. Черт, бывшая жена!

Он вызвал дочь в кабинет и устроил ей выволочку, но это осталось за кадром, так же, как и визг Тани.

– Ты сам все начал, папа! Это ты принес документы на развод, это из-за тебя мама уехала! И хорошо, и пусть! Она – старая зануда, которая знает одно-единственное слово «нельзя»! С мальчиками встречаться нельзя, на дискач в клуб тоже нельзя, потому что меня там могут изнасиловать! Ничего нельзя! Курить нельзя, потому что это вредно для здоровья, а у нас, между прочим, много девчонок курит, и все живы-здоровы, а парням нравится, когда девочка красиво держит тонкую сигарету и изящно выпускает дым!

Тогда Мирон впервые в жизни пожалел, что не поднимал руку на женщин. Хотелось основательно врезать по губам, так, чтобы дочка проглотила и подавилась своими злыми словами, но не смог. Побоялся, что не рассчитает силы. Одно дело – колотить боксерский мешок или сойтись в спарринге с приятелем, и совсем другое – семнадцатилетняя девчонка, из которой непрекращающимся потоком лились обиды на мать. На женщину, которая ее родила, вырастила…

– Рот закрой! – рявкнул Мирон. – И базар фильтруй! Ты сейчас о родной матери говоришь, а не о подружке!

– Да ты сам… – побледнев, прошептала Таня, с размаху приземляясь в одно из кресел.

– Я – твой отец, и мы с мамой сами разберемся между собой, но это не дает тебе права так отзываться о ней!

– Да ты… – всхлипнула девчонка, намеренно растирая глаза до слез. Этот спектакль Мирон уже видел, поэтому не повелся.

– Откуда ты знаешь Марту, и почему она оказалась в нашем доме?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍