Глава 18

— Недопустимо!

Допустим я понимала — новость о моем увольнении не понравится Брагину.

— Это не вопрос выбора, Марк. Я мечтала о том, чтобы открыть это дело, ты сам помог мне найти инвестора, а теперь хочешь сказать, что я должна бросить все на постороннего человека?

Смотрела на друга и руководителя прямо и дерзко. Обычно не позволяла себе таких выкрутасов и всегда держала субординацию, но не сегодня.

Я пришла к нему поговорить, пока что без заявления, чтобы эта новость не свалилась как снег на голову, но на деле он устраивает мне форменную истерику.

— Ты никогда не говорила, что из-за этого уйдешь с работы. Мы так не договаривались. Ты же понимаешь, что Зарецкий может потерять интерес к проекту как только потеряет интерес к тебе. Зачем такие крайности, Маша!

Его слова ранят. Будто того, что я пережила было недостаточно для смены обстановки или мой уход из перинатального центра означал, что я неблагодарная свинья.

— Не говори того, о чем потом пожалеешь.

— А ты не делай!

Разговор не сложился и я фурией вылетаю из кабинета Брагина.

Он меня такими разговорами не проймет. Чернышёв не смог, а Марку не стоит и пытаться.

От мыслей о муже начинаю злиться еще больше и, кажется впервые за такое долго время руки чешутся ему позвонить. Захожу в свой кабинет и хожу из стороны в сторону, мечусь как загнанная на охоте лань. И ведь нет поводов для злости и беспокойства.

Допустим у главврача есть все основания негодовать — терять квалифицированные кадры всегда неприятно, но для его положения вести такой диалог просто недопустимо. Всегда есть какой-то компромисс.

Мне же не обязательно сразу отказываться от работы здесь полностью. Смогу перевестись на полставки? Успевать и в центре и на старом месте. Смогу?

Как только формальности по разводу перестанут занимать мою голову, а сама эта проблема канет в лету у меня освободится и время и моральные силы. Зачем Рома оттягивает неизбежное? Ничего он доказать не сможет. Какой-то дикий и отчаянный поступок мужчины, которого я когда-то так любила.

Но то, как он решил распорядиться своими возможностями и мозгами исключительно его личный выбор.

Зато у них с Мирабеллой будет семья.

Мне вдруг стало интересно каково ей знать, что мужчина с которым у нее «любовь» и чьего ребенка она носит под сердцем намеренно затягивает бракоразводный процесс.

Должно быть неприятно.

Я надеюсь, что ее это ранит достаточно сильно, чтобы почувствовать точно такую же лютую неуверенность в себе.

Веду плечом, стараясь сбросить с себя привычную тревогу о каждом человеке, кто так или иначе причинил мне боль. Лучше оставить прошлое в прошлом. Сосредоточится на будущем и лечении отца.

Смотрю на свой стол, на открытый на мониторе образец заявления на увольнение, которое мне по запросу направили из отдела кадров и распечатываю бланк. Заполняю от руки.

Уже собираюсь направится в приемную Брагина и попросить зарегистрировать бумагу с присвоением входящего номера, чтобы зафиксировать это намерение, как дверь открывается и на пороге появляется Вика.

Черт, она тоже не знала о том, что я собираюсь увольняться и судя по тому как сейчас смотрит на меня — ей эту новость передали во всех неприятных подробностях и красках, приправленных домыслами и догадками.

— Тоже будешь рассказывать мне о том, что я неблагодарная и непутевая свинья, которая бросает дело жизни ради приключения на стороне?

— Тебе не нужно оправдываться передо мной, Маш, — тепло улыбается подруга. Нет, она не осуждает и от этого вдруг все напряжение меня отпускает. — Ты давно переросла это место и идейно и профессионально. Странно, что не ушла раньше.

Киваю, словно соглашаясь с ней.

— Спасибо.

— За что? — искренне удивляется.

— За то, что не осуждаешь.

Она сразу улавливает о ком и о чем речь.

— Ты совсем мужика взяла за яйца. У него итак они вечно в напряге, а тут еще предмет несбывшихся надежд уходит под чужое крыло.

Смеюсь, но не весело.

— Мне Марк не интересен и никогда не был.

— Ему это скажи.

— Сказала, но он как будто не слышал. Словно у него есть пунктик, в котором меня нужно… — пытаюсь подобрать слово, которое не звучит так, словно Брагин конченный, но не получается.

Вика понимает. Она многое понимает, потому что мудрее, взрослее и старше, но дело не только в возрасте. Она вероятно прошла через такое дерьмо и эмоциональные качели в своей жизни, через которые мало кто проходил, но почти никогда этим не делилась ни с кем. Идеальный брак, семья, дети, работа. Как все это сохранилось под давлением жизни и обстоятельств — возможно есть секрет или нет, возможно все крайне просто — или нет, но правду она не скажет.

— Маш, шли Брагина с его манипуляциями туда, откуда он вылез, живи своей жизнью. Хватит подстраиваться под всех и каждого. Под маму, сестру, под мужа своего имбецила. Под Брагина тоже не нужно, и под меня не стоит. В этот раз выбери себя. Просто оглянись вокруг и найди то, что ты хочешь. Даже если это сейчас звучит как хреново клише, возьми его и реализуй иначе ты никогда не вылезешь из своего ракушки жертвы. Я знаю, что тебе там хорошо и уютно, знаю, что ты под защитой той боли и потерь, которые перенесла. Но эта броня тебе не по размеру, тебе в ней тесно. Тебе здесь тесно. Так что выходи из нее, даже если ты боишься.

— Я не боюсь, — но голос звучит не протестующе и дерзко, а тихо и пискляво, как у обиженного ребенка. В общем, неправдоподобно.

— Конечно боишься! И это нормально. Ненормально пускать слюни на женщину, которая никогда не станет твоей и вполне четко дает это понять. Отнеси это заявление и готовься к новому этапу. Надеюсь, что я получу приглашение на открытие или ты просто покажешь мне потом свои новые владения.

Вика игриво подмигнула. Возможно мне показалось, но кажется она имела в виду не только работу.

***

Заявление на стол Брагина я положила сама на следующее утро сразу после планерки.

— Ты должна две недели отработать, — недовольно буркнул он, но никаких взрывов и негодования не последовало.

— Спасибо, Марк. И… вот еще, — достаю из кармана пригласительное и передаю ему в руки.

Их только вчера вечером курьер принес из типографии. Небольшой прямоугольник размера классического конверта на какой-то очень дорогой и премиальной бумаге. Строгими темно-синими буквами был пропечатан официальный, принятый для таких случаев, текст.

Приглашаем вас в такое-то место, в такое-то время, по такому-то случаю.

В честь открытия благотворительной организации Паша решил устроить не просто небольшой фуршет, а целый светский раут. Мне казалось это не только бесполезной идеей, но и несвоевременной и лишней тратой денег.

Зарецкий же попросил меня не совать свой нос в то, в чем я ничего не понимаю и пригласить тех, кто будет рад за меня и мое начинание. В его представлении мой нынешний начальник никак не вписывался в это понятие, но при всех недостатках Марк все еще оставался моим другом и мне искренне хотелось верить, что он будет готов не только поддержать меня в трудную минуту, рассчитывая на какие-нибудь привилегии в будущем, но и порадуется за мое новое начинание.

Я не могла пригласить никого из семьи — это было бы странно.

Рома и Мирабелла заняты построением своей неземной любви и будущей ячейки общества. Как только Чернышёв покончит со своими иллюзиями насчет возможности отсудить у меня хоть что-то сразу женится на сестре.

Мама злится из-за того, что не может никак на меня повлиять, а незыблемая и нерушимая поддержка в виде отца больше не на ее стороне. В общем-то ни на чьей.

Так что у меня были только Марк и Вика, поэтому я искренне надеялась на их присутствие в этот вечер.

— Спасибо, Маша. Я, конечно, приду, если ты пообещаешь, что официанты не будут плевать в мое шампанское.

— О чем ты? Какие официанты? Я попросила Пашу не устраивать ничего пышного и вычурного.

— И он послушался тебя? — усмехнувшись, Марк расслабляется и становится привычным, понятным и таким знакомым. Откидывается на спинку своего рабочего кресла, смотрит пристально, но уже без упрека и напряжения.

— Он обещал держать себя в рамках приличия. Сказал, что сделает все, что нужно, но не перейдет разумные границы.

Я верила Зарецкому. Несмотря на то, что люди, которые владеют большими возможностями едва ли способны говорить абсолютную правду, он пока меня не подводил. Так чтобы в лоб и нагло.

Методы его общения были своеобразными, Паша ничего не требовал, он подводил к тому, чтобы я точно понимала, что передо мной на любой вопрос есть два ответа — тот, который он хочет чтобы я выбрала и заведомо неверный. Можно ли это было назвать манипуляцией? Конечно. Вредило ли мне это сейчас? Нет, определенно нет.

— Его разумные границы сильно отличаются от тех, что представляешь себе ты, Маша.

Я знала, что он хочет сказать. И как за одну фразу он из руководителя и друга превращается в ревнивого придурка не имеющего на меня никаких прав, но почему-то считающего себя должным указывать мне кого и почему я должна опасаться.

— Марк, я взрослая и самодостаточная женщина. Сама разберусь. Мое заявление у тебя. Приглашение тоже. Я буду рада если ты придешь, но надеюсь, что мне не придется тебя просить вести себя подобающе, ведь ты тоже достаточно взрослый и разумный мужчина, который не станет задирать другого, просто чтобы помериться… тем, чем вы там обычно меряетесь, — запнулась я.

— Пенисами, Маш. Ты — врач и должна уметь произносить это слово.

— Я умею. Просто не хочу, — фыркнула и снова выдохнула.

Какие-то чертовы эмоциональные американские горки. Как я устала, а ведь сегодня я должна не только проверить как проходит ремонт в здании, но и просмотреть несколько резюме на должности будущих сотрудников центра.

А у меня даже не было названия. Зарецкий торопил с этим, сказал, что макет необходимо сдать до конца недели, чтобы его успели не только сделать, но и доставить и закрепить на фасаде здания. В шутку пробросил, что если никаких умных идей в голову не придет, то назовет его моим именем.

Именно так он и подтолкнул меня всерьез задуматься над этим вопросом.

Ведь по сути эта идея, этот проект, весь центр и его смысл сводились к одному — моему искреннему желанию помочь тем, кто переживал такое же несчастье, туже боль, что и я сама. Своего рода прибежище для тех, кто по каким-либо причинам не может обратиться в платные клиники или пойти на разговор со специалистом, которому не доверяет. Приют для всех, кто не нашел понимания и поддержки в семье.

Я хотела, чтобы сама причина несла в себе какой-то смысл.

Возможно, что знала это с самого начала. С той страшной ночи, когда это произошло впервые.

***

По дороге домой прокручивала в голове снова и снова одно единственное слово.

Надежда.

Моя нерожденная дочь. Мой ангел. Моя потеря, которая оставила на душе такой уродливый шрам, который до сих пор не затянулся.

Нет, я не забывала о тех, что были после, и горевала о каждом. Вспоминала. Зажигала свечи. Молилась.

В самые темные, самые тяжелые моменты почти все мы обращаемся за помощью и ответами не к тем, кто не смог предотвратить беды, а к тому, кто это допустил. Моя бабушка верила в Бога, говорила, что он всё видит и про всех знает.

А еще для каждого человека он уготовил только то, с чем тот может справиться.

Так она убеждала меня, когда я в надежде получить звонок или подарок от родителей, получала лишь открытку. Правда уже с пяти лет точно знала, что подписывала их бабушка — она возможно и не догадывалась, что почерк стоит менять или попросить подписать их соседку.

Я думала, что Рома и его любовь ко мне — это награда за все то, что испытала в детстве. За то, чем была обделена и о чем так горько плакала. Но даже не подозревала, что самые страшные испытания и горькие слезы окажутся впереди.

Я узнала, что беременна через два года после свадьбы, когда проходила интернатуру в своей первой больнице. Точнее в родильном доме.

И казалось бы имея медицинское образование, постоянно смотря на женщин в положении стоило догадаться раньше, что сбитый цикл, повышенная и несвойственная мне эмоциональность, увеличившаяся грудь — все это признаки ничего иного как беременности, но я не замечала. Списывала на стресс и тяжелую работу.

А однажды утром меня вывернуло наружу собственным завтраком. И все сразу встало на свои места.

Когда я бледная и почти без сил выползла из туалета в коридор, чтобы проводить Рому на работу он обеспокоенно посмотрел на меня. Кажется за все время нашего знакомства я ни разу не болела.

— Любимая, ты в порядке?

— Нет.

— Тебе плохо?

— Да.

— Простудилась?

Господи. У него одно высшее образование, второе — заканчивает, аспирантура, работа на кафедре среди профессоров с перспективой и желанием стать самому научным сотрудником, а в некоторых вещах дитя дитём.

— Я думаю, что дело немного в другом, — выдавила, сползая по стене в прихожей. Ноги меня просто физически удержать не могли.

— Отравилась?

— Ну почему ты такой… дурачок, Ром? Беременна я. Понимаешь? У нас будет ребенок.

И Чернышёв завис на несколько мгновений. Рядом со мной, открыв рот, хватая воздух и что-то очень интенсивно обдумывая в своем очень рационально функционирующем мозге.

— Но мы предохранялись, — наконец-то выдавил он.

Конечно это не то, что я тогда мечтала услышать от любимого мужа. Все это случилось еще через пару минут, когда до него наконец-то дошло. Ведь мы не планировали ребенка, но его нам даровали свыше.

Малыш не вписывался в наши ближайшие планы — мне хотелось сначала закончить интернатуру, Роме получить второе высшее, а уже потом… Но судьба распорядилась иначе и мы были счастливы.

В тот же день я встала на учет в женской консультации при своем роддоме. На первое УЗИ Рома не попал, а второго… так и не случилось. Все произошло быстро, я почти не успела ни устать от вечных перепадов настроения и отеков пальцев на руках, когда те к концу смены превращались в сосиски. Я почти не набрала вес. Я не успела насладиться своим прекрасным состоянием, о котором постоянно твердила будущим мамочкам, лежащим на сохранении или поступившим в предродовое отделение. Не смогла порадоваться предстоящему материнству.

На восемнадцатой неделе, после двух полноценных смен с перерывом на несколько часов сна прямо на рабочем месте у меня сильно потянуло внизу живота. Нет, не потянуло, а словно скрутило судорогой.

Один раз, затем второй.

Это случилось прямо во время родоразрешения одной из пациенток и мне пришлось ждать, когда акушер закончит свою работу. Дурочка — терпеливая и глупая дурочка, вот кто я. Но кажется уже тогда я понимала, что именно произошло.

Как странно, что осознание потери пришло гораздо быстрее понимания самой беременности.

Я как могла быстро добралась до дежурного узиста и объяснила что со мной. Лишь по кивку головы и сочувствующему взгляду осознала, что сейчас услышу что-то страной.

— Машенька, давай посмотрим.

Холодный гель внизу живота неприятно стекает к белью, но это не важно. В кабинете стояла оглушительная тишина. Никаких звуков, никакого сердцебиения. А потом у меня случился еще один болезненный спазм.

— Маша, ты же понимаешь, что это схватка? Ты рожаешь, — наконец-то спросила врач. Сейчас я даже не вспомню ее имя.

— Но… мне еще рано. Я не могу сейчас, всего лишь восемнадцатая неделя. Я не могу.

— Мне жаль. Она родится сегодня. Сейчас.

Она? У нас с Ромой дочка?! Я не знала, хотела все сделать правильно, дождаться второго УЗИ, узнать точно и в срок, не формировать, не проверять на суперточных аппаратах, не торопить время. И вот как оно получилось.

Надя. Наша Надежда. Так мы решили назвать ребенка если будет девочка и вот теперь я знала наверняка. Но ее не будет, ведь кроме наших голосов было совершенно тихо. Ее сердечко не билось.

Еще одна схватка и врач вызывает помощь. На каталке меня забирают в самый дальний бокс, где делают все что нужно. Дают простагландины, спазмолитики и что-то делают еще. Постоянно что-то делают, говорят, гладят по рукам и голове. Я прошу найти мой телефон и позвонить мужу и маме. Кто-то из них должен быть рядом, но все происходит одновременно очень быстро и очень медленно. Мучительно.

Надя родилась такой маленькой, что могла бы поместиться в двух моих ладонях. Мне так и не дали ее подержать в руках, не дали обнять один единственный раз. Они забрали мою Надежду.

Забрали мою дочь, а после мама распорядилась о похоронах.

Рома же добрался до моей палаты только спустя несколько часов после случившегося. Сказал, что отключил телефон. Наверно мне не стоило злиться, но я злилась. Злилась, плакала, ненавидела его, маму, врачей, которые так жестоко забрали у меня малышку, себя, за то, что не уберегла ее.

Это была моя первая потеря. Горькая, невыносимая, опустошающая.

Мой ангел и моя Надежда.

Кажется я всегда как именно могла бы назвать благотворительный центр, просто мне нужно было время, чтобы это принять. Они не случайно пришла в мою жизнь, но даже покинув ее, так и не дав возможности познакомиться с ней ближе, осталась в моем сердце навсегда.