Глава 11

*Ольга*

Машина застревает в снежном сугробе прямо у калитки. Я глушу мотор и сижу, смотрю на дом. Нашу дачу. Уютное гнёздышко, куда мы сбегали от городской суеты. Долгие зимние выходные с бокалом вина у камина. Летние шашлыки, смех друзей.

Смотрю и не верю своим глазам. Дорожки аккуратно расчищены. На крыльце нет снега. В окнах первого этажа горит свет — значит, кто-то был здесь буквально недавно? Или ещё здесь? Жалею, что приехала одна без подруги.

Сердце колотится глухо, тревожно. Не страх. Предчувствие.

Выхожу из машины, холодный воздух обжигает лицо. Иду к крыльцу. Дёргаю дверь. Закрыто. Под ковриком лежит ключ. На том же месте. Отлегает. Гость забыл выключить свет. Безрассудно, конечно. Но мы всегда так делали. «Зачем таскать с собой? У нас же своя крепость».

Открываю. В прихожей пахнет свежей краской и… его одеколоном. Пахнет им. Я прислоняюсь к косяку, закрываю глаза. От этого запаха до сих пор сводит живот. От боли. От воспоминаний.

Включаю свет в гостиной. Всё чисто. Даже слишком. Полы вымыты, на столе — ваза с искусственными подсолнухами, которые я так люблю. Он это помнил.

Иду по дому, как призрак. Кабинет. Его книги на полках, его стул. Моя шаль на спинке кресла. Будто мы вчера ещё сидели здесь, он читал журнал, я вязала. Будто ничего не случилось.

Спальня. Постель заправлена. На тумбочке с моей стороны — фотография в рамке. Мы на море. Я загорелая, смеюсь, обнимаю его за шею. Он смотрит на меня так… так, как будто я — весь его мир. Я беру рамку в руки. Пальцы дрожат.

Когда всё сломалось, Лёша? В какой именно момент? Когда ты перестал так смотреть?

Я опускаюсь на край кровати. Фотография прижата к груди. И меня накрывает. Волна воспоминаний. Не тех, от которых невыносимо больно. А тех, что сейчас ранят ещё сильнее, потому что они были настоящими.

Пять лет назад. Больница, уже Центральная, но мы ещё не «золотая пара» клиники, а просто два амбициозных молодых хирурга. Он только что получил должность заведующего отделением кардиохирургии. Самый молодой зав в истории ЦБ.

Он врывается в мою ординаторскую без стука. Лицо сияющее, как у мальчишки, сорвавшего куш.

— Оль! Получилось! Подписали приказ!

Он подхватывает меня на руки и кружит по маленькой комнатке. Мы оба смеёмся, как дураки.

— Пусти, уронишь!

— Ни за что не уроню! Ты мой талисман! Без тебя я бы не справился. Ты все вечера меня муштровала, заставляла переписывать доклад!

Он наконец ставит меня на пол, но не отпускает. Смотрит в глаза. В его взгляде — восторг, гордость и, безграничная любовь.

— Это только начало, Оля! Мы с тобой будем лучшими. Вместе! Обещаю.

Он сдержал обещание. Мы стали лучшими. «Волков и Захарова. Золотые руки ЦБ». Наши фотографии в журналах. Наши совместные операции — эталон. Наш дом — полная чаша. Наша любовь… Мне казалось, нерушимая.

А потом… потом всё стало будничным. Его успех стал его воздухом. Мои успехи — просто фактом. «Конечно, у тебя получилось, ты же гений», — говорил он, уже не глядя в глаза, уткнувшись в телефон. Общие ужины сменились перекусами на бегу в разных ординаторских. Общие мечты — графиками и отчётами. Я старалась успеть везде: быть блестящим хирургом и идеальной женой. Готовила его любимые блюда даже после ночной смены. Слушала его бесконечные рассказы о политике в больнице. Поддерживала, когда у него что-то не получалось.

А что я? Я перестала рассказывать о своих сомнениях. О том, как страшно потерять пациента. О том, как устала. «Ты сильная, — говорил он, целуя в лоб. — Ты справишься». И занимался своими делами, а я справлялась. В одиночку.

Вопрос, который гложет меня теперь, в тишине дачного дома: а вдруг он изменяет не потому, что разлюбил? А потому что я давно не та девчонка, которую можно кружить в ординаторской? Я часть интерьера его успеха. Надёжная, прочная, скучная. А Катя… она новенькая, блестящая, опасная игрушка. Она смотрит на него снизу вверх, ловит каждое слово. А же смотрю на мужа как равная, возможно, и свысока иногда. Потому что вижу его слабости, так тщательно скрываемые ото всех.

— В чём моя вина? — шепчу я в тишину комнаты. — В том, что верила в нас? В том, что работала, не покладая рук? В том, что не устраивала истерик, когда он задерживался? В том, что была сильной?

Слёз нет. Они все выплаканы. Есть ледяная, беспощадная ясность. Возможно, вины и нет вовсе. Есть два человека, потерявшие друг друга в водовороте гонки за успехом. А третий просто воспользовался моментом.

Шум за окном заставляет вздрогнуть. Подхожу к окну. На дорожку к дому въезжает чёрный внедорожник.

Из него выходит Алексей. Он в тёплой куртке, без шапки. Видит мою машину, останавливается. Лицо в свете фонаря напряжённое. Он, как и я час назад, не знает, чего ждать.

Я не двигаюсь. Стою и смотрю на него. На мужчину, которого любила больше жизни. Которого, чёрт побери, люблю до сих пор. И от этой любви сейчас не больно. Пусто. Страшно пусто.

Он поднимается на крыльцо. Слышу, как вставляет ключ. Дверь открывается.

— Оля?..— Вопрос настороженным голосом.

— В гостиной, — отвечаю громко.

Он заходит, снимает ботинки. Видит меня с фотографией в руках. Замирает.

— Я приехал проверить, всё ли в порядке. Печку протопил, дорожки расчистил… Ты же собиралась…

Значит, Марина его предупредила. Друзья очень хотят нас помирить.

— Спасибо, — перебиваю его. — Да, я буду здесь жить. Пока.

Он кивает, не зная, что сказать. Его взгляд падает на фотографию.

— Помнишь тот день? — спрашивает он тихо.

— Помню.

— Я был самым счастливым человеком на свете.

— Я тоже.

Мы стоим в тишине, разделённые всего парой метров и целой пропастью из лжи и боли.

— Зачем ты приехал, Алексей? Не только ведь из-за печки. Он опускает голову.

— Хотел убедиться, что ты в безопасности. Что здесь тепло. И… хотел сказать, что я не оправдываюсь. Но кое-что понял. Ты всегда была фундаментом нашей семьи. На котором я построил карьеру, обрёл уверенность в завтрашнем дне. И решил, идиот, что фундамент — это что-то само собой разумеющееся. На него можно не обращать внимания. А оказалось без него всё рушится.

Он говорит почти те же слова, что крутятся у меня в голове. От этого становится не по себе.

— Слишком поздно для таких открытий, — отзываюсь холодно, но уже без злости. С усталостью. Даю понять, что он тут лишний.

— Знаю… — он вздыхает. — Я уйду. Ключ оставлю на тумбе. Если что… ты знаешь, где я.

Он разворачивается и уходит. Дверь закрывается. Я слышу, как заводится его машина, как звук мотора удаляется.

Я остаюсь одна. В доме с воспоминаниями о нашем прошлом.

Подхожу к окну. Вижу на подоконнике конверт. На нём моё имя. Его почерк. Открываю. Внутри — ключ от нашей городской квартиры и записка: «Оля, твоё право выбора. Не скитайся. Я съехал. Квартира твоя. Продавай, делай что хочешь. А.».

Просто. Без эмоций. Как отсечение мёртвых тканей. Чисто, болезненно, необходимо. Вопрос: «Куда съехал?» Занимает ровно минуту. Гоню предположения о худшем. Иначе не усну до утра.

Опускаюсь в кресло у камина. В голове всплывает лицо Дмитрия. Его спокойная, непоколебимая поддержка. Помощь, которую он оказывает без всяких условий. Он смотрит на меня не как на «жену Волкова» или «жертву». Он видит во мне специалиста. И в его глазах читается интерес. Мужской. Но он держит дистанцию. Уважает мою боль. Он стал… другом. В этой войне друзья — на вес золота.

Но моё глупое, преданное сердце, всё ещё там. В прошлом. С человеком, который только что уехал. Оно ещё болит по нему. По тем счастливым людям, какими мы были. И, кажется, будет болеть ещё долго.

На улице снова начинает идти снег. Крупный, пушистый. Он засыпает следы его шин. Словно стирая сам факт его присутствия.

Вот и осталась одна. На распутье. С прошлым, которое стало прахом. С другом, который, возможно, хочет большего. И с войной, которая ещё не закончена. Завтра снова в больницу. Снова операция. Снова нужно быть железной. А как? Когда внутри — одна большая, зияющая пустота?

Утром, собираясь на работу, получаю сообщение: «Доверие главврача тает. Репутации — тоже. Ещё есть время договориться. Жду звонка. К.»

Змея боится чужих ушей при разговоре в больнице? О чём мне с ней говорить? Много чести. Блокирую номер.