Глава 13

Пятница. Последний день перед субботней операцией. Утро в клинике знаменуется напряжённой тишиной. Все помнят вчерашний скандал в столовой. Чувствую это на каждом шагу. Мне уступают дорогу с преувеличенной осторожностью. Некоторые коллеги вообще отводят глаза. Я — изгой, агрессор. Катерина — бедная жертва. Её план сработал.

Пытаюсь сосредоточиться на подготовке к завтрашней операции. Проверяю инструменты со старшей операционной сестрой. Марина Ивановна — молчаливая женщина с золотыми руками. Она в курсе вчерашней истории, но её это, кажется, не волнует. Для неё главное, чтобы в операционной было идеально.

— Всё в порядке, Ольга Викторовна. Контрольные бирки на месте. Стерилизация пройдена по всем нормам.

— Спасибо, Марина Ивановна.

— Слышала, анестезиолог Волкова на вас жалобу главврачу написала. Просит снять её с вашей операции, — произносит она нейтрально, протирая инструменты. Больница — большая деревня. Все про всех знают. Но и для меня это не новость. Значит, от услуги Алексея Катя отказалась. Накатала сама главврачу.

— Пусть просит. Мне только лучше.

— Может, и лучше, — кивает Марина. — Но кто её знает. Она хитрая. Сегодня у неё ночное дежурство в реанимации. Говорят, к ней пристроился кто-то из молодых санитаров, таскает кофе. Тоже методы окружить себя преданными идиотами.

Я замираю. Ночное дежурство Катерины. Сегодня ночью. В отделении реанимации, где лежит Вера Степановна, которую я успешно прооперировала. И моя завтрашняя пациентка готовится к операции, лежит в палате.

Тревога, как острый холодок, пробегает по спине. Что она может сделать ночью? Снова внесёт изменения вчерашним числом?

Я выхожу из операционной в коридор, и в этот момент по громкой связи раздаётся резкий, непрерывный сигнал:

— Дежурная реанимационная бригада в приёмный покой! Дежурная реанимационная бригада в приёмный покой! Травма, ребёнок!

Я инстинктивно поворачиваю, иду вниз. Травма — мой профиль.

В приёмном покое плачет молодая женщина. На каталке лежит мальчик, лет семи-восьми. Бледный, как полотно, без сознания, правая нога под неестественным углом — явный перелом бедра. Но это не самое страшное. Дежурный врач, склонившись над ним, говорит:

— Давление падает! Пульс нитевидный! Сатурация снижается! Скорее, ЭКГ и УЗИ сердца!

Я подхожу, на автомате оценивая ситуацию. Открытый перелом? Нет, закрытый, но со смещением. А это состояние не соответствует травме. Ребёнок в шоке, но не геморрагическом.

— Что с ним случилось? — спрашиваю у матери.

— Он с дерева упал… с метра, не выше! — рыдает она. — И сразу стал задыхаться…— смотрит на меня с мольбой. — Доктор, спасите!

С метра? Перелом бедра от падения с метра? Да, у детей кости ломаются легче, но такое состояние…

Кардиолог с портативным УЗИ-аппаратом быстро наносит гель, водит датчиком. Его лицо становится мрачным.

— Эхо-КГ показывает значительный выпот в перикарде! Тампонада сердца! И… есть признаки старого порока, ДМПП. Он у ребёнка был диагностирован?

Мать, рыдая, кивает:

— Да… маленькое отверстие… сказали, может само закрыться, наблюдаться… Мы наблюдались…

Всё встаёт на свои места. У мальчика врождённый порок сердца. Небольшой дефект межпредсердной перегородки. И при падении, от удара или резкого напряжения, произошло то, чего боялись кардиологи, но во что никто не верил: острая тампонада сердца. Кровь начала скапливаться в сердечной сумке, сдавливая сердце. Это смертельно. И плюс сложный перелом бедра со смещением, который может повредить сосуды.

Нужна операция. Срочно! Сразу две, чтобы убрать лишнюю жидкость, кровь и ушить источник кровотечения в сердце. И остеосинтез бедра, чтобы стабилизировать перелом.

Ко мне подходит дежурный администратор.

— Ольга Викторовна, вас и Алексея Игоревича Волкова срочно вызывают к главврачу. Немедленно.

Сердце ёкает. Нас вместе? Понятно…

Иду по коридорам, не чувствуя под собой ног. В кабинете главврача уже стоит Алексей. Он смотрит на меня, и в его глазах нет ни злости, ни упрёков. В них то же, что и у меня: профессиональная концентрация. Отгоняю ужас перед ситуацией и рвущую сердце жалость к маленькому пациенту.

На столе у Сергея Петровича уже лежат снимки и результаты УЗИ.

— Ситуация ясна? — говорит он без предисловий. — Ребёнок может умереть в любую минуту. Нужна операция на сердце и параллельно фиксация перелома. Вы двое — лучшие специалисты в этой больнице по данным направлениям. Я не знаю, что там у вас творится в личной жизни, — он бросает на нас тяжёлый взгляд, — и знать не хочу! Сейчас на кону жизнь ребёнка. Вы либо находите в себе силы забыть всё и работать вместе, как раньше, либо я снимаю вас обоих с этого случая и вызываю бригады из областного центра. Но на это нужно время. Которого у мальчика, возможно, нет.

В кабинете повисает тишина. Алексей смотрит на пол. Потом поднимает глаза на меня. В них не вызов, а то, что всегда было раньше: «Ну что, справимся?»

Я ненавижу его в этот момент. Ненавижу за то, что он поставил меня в эту ситуацию. Из-за него я должна делать выбор между своим достоинством и жизнью ребёнка. Но выбора нет. Нужно привыкать, что теперь я работаю с предателем, а не с любимым мужчиной.

 — Я согласна, — говорю лишённым эмоций голосом. — Я сделаю свою часть работы профессионально.

— Я тоже, — тут же отзывается Алексей. — Обо всём остальном поговорим потом.

Главврач смотрит на нас, оценивая.

— Хорошо. Операционная №1 готовится к экстренной операции. Сбор бригады через двадцать минут. Анестезиолог — Седукова, она сегодня дежурит по реанимации и уже в курсе. Всё. Идите, готовьтесь.

Катерина — анестезиолог. Сердце сжимается в ледяной ком. Собрать нас втроём на столь ответственной операции…

Мы выходим из кабинета в коридор. Алексей сразу поворачивается ко мне.

— Ольга, я…

— Не сейчас! — обрываю его, выставляя перед собой ладони. — Ни слова! Мы коллеги. Только коллеги. Дай мне план действий по сердцу, чтобы я понимала этапы и когда начинать свою часть.

Он кивает, становясь тем Алексеем, которого я уважала. Высококлассным профессионалом, блестящим хирургом.

— Сначала убрать иглой лишнюю жидкость, чтобы снять остроту. Потом, если нужно, торакотомия, ревизия, ушивание. Как только сердце стабилизируется, я дам тебе знак. Ты сможешь начать с бедра. Работаем в две команды, но на одном столе.

— Согласна, — киваю. — Иду готовить инструменты и имплантаты для остеосинтеза.

Я разворачиваюсь и ухожу. В голове уже крутятся размеры штифтов, варианты доступа. Но под этим профессиональным слоем клокочет паника. Катерина… В одной операционной! В сложнейшей ситуации. У неё в руках будет власть. И моя репутация, и жизнь ребёнка зависят от её «профессионализма».

В ординаторской я сталкиваюсь с Дмитрием. Он, кажется, ждал меня. И уже всё знает.

— Вынужденный союз, — говорю ему без предисловий, хватаясь за стул, потому что ноги вдруг подкашиваются.

— Да, — он соглашается. — И самая опасная часть — анестезиолог. Она не настолько опытна.

— Я знаю.

— Я буду рядом, — решает он неожиданно. — Как консультант по сложной ортопедии. У меня есть право присутствовать. Буду наблюдать.

Я смотрю на него. В его глазах та же холодная ясность, что и всегда.

Шепчу:

— Спасибо… — это всё, что могу сказать.

— Не благодарите. Спасайте ребёнка, а я буду следить за ней.

Он уходит. Я остаюсь одна. Через пятнадцать минут начало. Иду мыть руки. Встречаюсь в предоперационной с Катериной. Она уже в стерильном. Лицо под маской спокойно, серьёзно. Она деловито проверяет аппаратуру. При виде меня в её глазах на долю секунды вспыхивает что-то расчётливое. Как у шахматиста, видящего нужную комбинацию.

 — Ольга Викторовна, — положенные слова перед экстренной операцией. — Анамнез ребёнка изучен. Порок, аллергий нет. Готовлю протокол. Какие-то особые пожелания по анестезиологическому пособию с вашей стороны?

— Никаких, — отвечаю я так же ровно. — Стандарт для множественной травмы с кардиологической патологией. Поддерживайте стабильную гемодинамику. О ходе буду докладывать.

— Хорошо, — кивает она и возвращается к аппаратуре.

Всё по-деловому. Между нами сейчас не должно быть вражды.

Выхожу в коридор. Алексей уже ждёт у дверей операционной. Мы оба в стерильных халатах, шапочках, масках. Видны только глаза. В его глазах то, что чувствую сама: ответственность и железная решимость. Он кивает:

— Пора.

Эмоции, страхи, сомнения остаются снаружи. Мы заходим в операционную. Яркий свет. Стерильный блеск металла. На столе — маленькое, хрупкое тело мальчика. Его уже интубировали, подключили к мониторам. Катерина стоит у изголовья, её глаза прикованы к экранам.

Я подхожу к столу, занимаю место со стороны ноги. Алексей — со стороны груди. Наши взгляды встречаются над операционным полем. Мы киваем друг другу.

— Начинаем, — говорит Алексей. Его голос в маске звучит глухо, но уверенно.

Скальпель в его руке делает первый разрез. Операция началась. Жизнь ребёнка теперь в наших руках. В руках трёх людей, которые ненавидят друг друга, но сейчас должны стать единым механизмом. Идиллии не будет. Будет адская работа. И я должна её сделать. Несмотря ни на что.