Глава 16

Суббота. Утро. Я стою у окна в ординаторской и смотрю, как во двор больницы въезжает машина скорой помощи. Обычная картинка жизни больницы.

Волнуюсь. Через час начнётся операция. Сложное эндопротезирование тазобедренного сустава. Моя пациентка, Нона Леонидовна, шестьдесят лет. Она уже два года не может ходить без боли. Операция — её единственный шанс вернуться к нормальной жизни. Моя работа. Моя ответственность.

После вчерашнего совещания, где Катерина так публично опозорилась с планом анестезии, я жду чего угодно. Она не из тех, кто прощает унижения. Но что она может сделать? В операционной всё под контролем. Каждый шаг записан, каждый препарат учтён. Анестезиолог не имеет права на импровизацию. Протоколы жёсткие, нарушение — увольнение, а то и хуже.

Я повторяю это себе как мантру. Но тревога не уходит.

Иду в предоперационную к Ноне Леонидовне. Она уже на каталке, её готовят к наркозу. Лицо испуганное, но она пытается улыбаться.

— Доктор, я вам так доверяю…

Улыбаюсь в ответ.

— И правильно делаете, — беру её холодную руку. — Всё будет хорошо. Вы уснёте, а проснётесь уже с новым суставом.

Она кивает, губы дрожат.

Ловлю за стеклом взгляд Катерины. Она уже в операционной, стоит у аппарата, настраивает что-то. Наши глаза встречаются на секунду. Она не отводит взгляд, не улыбается. Смотрит спокойно. Холодно. Уже знает, что Алексей вернулся домой. Надежды, что станет жить с ней, нет и не будет. Она плавно отворачивается к мониторам. Мне становится не по себе.

Выхожу мыть руки. В коридоре сталкиваюсь с Алексеем. Он сегодня не оперирует, но имеет право присутствовать как наблюдатель. В халате, с задумчивым лицом.

— Удачи, — говорит мне негромко.

— Спасибо, — киваю, проходя мимо.

— Ольга… будь осторожна, — слышу его голос за спиной.

Замираю. Это не пожелание удачи, а предупреждение. Оборачиваюсь.

— Что ты знаешь?

— Ничего, — он качает головой. — Но она сама не своя последние дни. Будь внимательна.

— Поговори с главврачом. Сними её с операции.

— На основании чего? Операция плановая. Графики расписаны на месяц вперёд. Кем заменить?

Сверлю его взглядом. Он выглядит искренне встревоженным. Но верить ему? После всего?

— Ладно, — говорю коротко и иду в операционную.

Операционная №3. Свет, стерильный холод, привычный запах антисептика. Нона Леонидовна уже под наркозом. Дмитрий в стерильном, проверяет инструменты. Ловит мой взгляд и незаметно кивает: всё в порядке.

Катерина у изголовья. Видны только глаза над маской. Они спокойны, сосредоточены на мониторах.

— Пациентка уснула. Показатели стабильны. Можно начинать, — ровный, спокойный голос.

— Начинаем, — говорю я.

Разрез. Доступ к суставу. Мои руки помнят каждое движение, сотни успешно проведённых операций. Дмитрий подаёт инструменты мгновенно, предугадывая. Мы молчим, но понимаем друг друга без слов. Это и есть та магия операционной, когда команда работает как единый организм.

Вывихиваю головку бедра. Подготовка. Установка чашки. Час пролетает незаметно. Пациентка стабильна. Давление, пульс, сатурация — ровные зелёные линии.

Приступаю к самому ответственному — подготовке бедренной кости, установке ножки протеза. Нужно рассверлить канал точно под нужным углом. Любая погрешность — и протез встанет криво, пациентка будет хромать, потребуется повторная операция.

Я сосредоточена полностью. Мир сузился до операционной раны.

И в этот момент слышу голос Катерины. В нём появляется напряжение: — Коллеги, внимание! У пациентки тенденция к снижению давления. Сто десять на семьдесят, пульс учащается до ста двадцати.

Я на секунду отрываю глаза от раны, смотрю на свой монитор. Там другие цифры: 125 на 80, пульс 95.

Знакомая ситуация. Всё повторяется, по вине неисправленного оборудования? Почему его не отремонтируют или не заменят?

— На моих датчиках стабильно, — говорю, продолжая работать.

— Ваши датчики могут запаздывать, — в голосе Катерины появляется лёгкая нервозность. — У меня данные с инвазивного датчика. Они точнее. Падение продолжается. Сто на шестьдесят.

Алексей у стены, напрягается.

— Катя, ты уверена?

— Да! — её голос дрожит. — Нужно вводить препараты для подъёма давления. Иначе рискуем коллапсом!

Я смотрю на свои мониторы. Цифры стабильны. Смотрю на пациентку — цвет кожи нормальный, сатурация в норме. Что-то не сходится.

— Катерина Андреевна, — не поднимаю глаз от раны, — проверьте калибровку датчика. У меня объективных признаков коллапса нет.

— Я проверяла! — в её голосе звучит истерика. — Всё в норме! Алексей, нужно действовать!

Она смотрит на Алексея. В её глазах — слёзы, настоящие. Руки дрожат. Она выглядит как человек, паникующий из-за реальной угрозы. Или как гениальная актриса. Я не могу понять.

Алексей смотрит на неё, потом на меня. На мои спокойные руки, продолжающие работать. На Дмитрия, который стоит напротив и молчит. В его глазах — мука выбора. Кому верить? Бывшей жене, блестящему специалисту, или любовнице, анестезиологу, которая сейчас в истерике?

— Алексей, — говорю я жёстко. — Если она ошиблась, мезатон вызовет кровотечение в зоне операции. Если она права, мы успеем ввести препарат через минуту, когда я закончу этот этап. Дай мне минуту.

Он смотрит на меня. Видит мою уверенность. Руки не дрожат. Глаза не бегают.

В его взгляде что-то меняется.

— Катя, — голос его звучит твёрдо. — Перекалибруй датчик. И проверь по пульсоксиметру и давлению на другой руке. Сейчас же!

Катерина замирает. Слёзы мгновенно высыхают. В её глазах шок. Она открывает рот, чтобы возразить, но натыкается на его жёсткий взгляд.

— Делай! — повторяет он.

Она резко отворачивается, дрожащими пальцами начинает нажимать кнопки. Через минуту произносит глухо:

— Датчик… дал сбой. После перекалибровки давление сто двадцать на восемьдесят. Пульс девяносто восемь.

В операционной повисает тишина. Только писк мониторов и звук моего отсоса.

— Продолжаем, — киваю. — Дмитрий Сергеевич, ранорасширитель.

Операция идёт дальше. Но атмосфера изменилась. Катерина молчит, уставившись в мониторы. Алексей стоит у стены с мрачным лицом. Он только что увидел её настоящую. Не «добрую девочку», а человека, который в критической ситуации паникует и теряет профессионализм. Или… врёт? Я не знаю. Но в его глазах теперь — не жалость, а снова сомнение.

Я заканчиваю установку протеза. Всё идеально. Ушиваю рану. Объявляю:

— Операция закончена. Переводим в палату пробуждения.

Выхожу из операционной. Дмитрий выходит следом. Снимаем халаты.

— Ты как? — спрашивает он тихо.

— Нормально, — выдыхаю. — Руки только дрожат.

— Это адреналин. Пройдёт.

Увидеть в глазах Бога хирургии одобрение — дорогого стоит.

— Ты была права. И держалась жёстко. Молодец.

— Спасибо. Тебе спасибо. За то, что был рядом.

— Не за что. Я всегда рядом. Вернусь в операционную через десять минут. Хочу кое-что проверить. Лучше, если тебя не будет рядом.

Он уходит. Я остаюсь одна, не понимая толком, что имел в виду Дмитрий. Вздыхаю. Где мне понять, о чём думают «Боги».

Через минуту выходит Алексей. Останавливается передо мной. Вид у него потерянный.

— Ольга… я не знал… она так паниковала… я думал…

Усмехаюсь. Вот почему он присутствовал на операции. Решил убедиться в правоте моих слов, или наоборот?

— Ты думал, что я из принципа спорю, — перебиваю я. — А она просто ошиблась. Или… не ошиблась. Теперь тебе решать, во что верить. Только знай: в операционной нет места эмоциям. Есть протоколы и факты. Она сегодня чуть не нарушила протокол из-за паники. Или из-за чего-то другого. Мне всё равно. Пациентка в безопасности. А ты… думай сам. Главврачу принимать решение — оставлять такого специалиста в клинике или избавляться от него. Я до сих пор ничего не услышала об анализах экспертизы по операции на Широковой.

Намекаю на родственницу Катерины:

— Нанимаете специалистов по рекомендациям?

И ухожу в душевую. Ледяная вода течёт по лицу, смывает усталость и напряжение. Но не смывает мыслей.

Сегодня в операционной меня окружали двое мужчин, которым я не безразлична, но с разной целью. Один присутствовал, чтобы меня защитить, второй, чтоб убедиться окончательно, что зря верил не мне, а мерзавке. Интересно, чем это закончится?