Глава 22

Секунда. Всего одну секунду я стою парализованная, глядя на его лицо на носилках. Бледное, с синевой под глазами. Мокрые волосы прилипли ко лбу. Он без сознания. И он мой пациент.

— Ольга Викторовна! — резкий голос фельдшера вырывает меня из ступора. — Давление восемьдесят на сорок, пульс сто сорок! Живот очень твёрдый! Время терять нельзя!

«Доскообразный живот». Разрыв селезёнки. Массивное внутреннее кровотечение. Счёт идёт на минуты.

Мозг моментально переключается с личного на профессиональное. Всё остальное — обида, боль, признание Дмитрия — отодвигается. Но где-то на периферии пульсирует мысль: «Господи, если он умрёт сейчас, как я буду жить дальше?»

— В операционную номер два! Быстро! — командую, и мои ноги сами несутся рядом с каталкой. — Группу крови определили?

Дежурная фраза. О том, что она глупая, понимаю после ответа.

— Нет, только взяли! — кричит фельдшер.

— Готовьте О(I) отрицательную, четыре дозы! Срочно!

Я оборачиваюсь к Дмитрию, который бежит с другой стороны:

— Дмитрий, ты со мной?

— Да, — короткий ответ. — Ассистирую.

Мы влетаем в предоперационную. Срываю с вешалки стерильный комплект. Руки двигаются на автомате: мыло, щётка, вода. Холодная вода бодрит. Я вижу в зеркале своё отражение: широко распахнутые глаза, влажные ресницы, стиснутые зубы. Делаю глубокий вдох.

Ты — хирург. Он — пациент. Всё. Точка!

Но сердце колотится слишком быстро. И мысли, противные, неконтролируемые: «Куда он поехал утром? Почему не отвечал на звонки весь день? А если это был кто-то из Катиных людей? Если она специально его подставила?»

В операционной уже всё готово. Анестезиолог — пожилой, опытный Виктор Семёнович — кивает мне.

— Интубирован, наркоз дан. Давление еле держим.

— Сейчас начнём, — подхожу к столу.

Он лежит на спине. Худощавое тело, на котором я знаю каждую родинку, каждый шрамик, обработано антисептиком и накрыто стерильными простынями. Видна только зона операции — живот. Я беру скальпель. Не могу избавиться от ненужных, совершенно идиотских мыслей.

«Если он не проснётся, кто будет варить мне кофе по утрам? Кто будет злиться, когда я, не предупредив, задерживаюсь допоздна? Кто будет ждать меня дома, даже если мы в ссоре?»

Лезвие касается кожи. Разрез. Вскрываю брюшную полость. Море крови. Тёмной, алой. Селезёнка разорвана пополам. Кровь хлещет из разорванных сосудов.

— Аспирация! — командует Дмитрий, и отсос шумит, выкачивая кровь.

— Зажим, — говорю я, и Дмитрий мгновенно вкладывает инструмент в мою ладонь. Я нахожу ножку селезёнки, пережимаю. Кровотечение уменьшается.

Теперь нужно удалить орган. Аккуратно, чтобы не повредить окружающие ткани. Мои пальцы работают быстро, точно. Это моя специализация. Я делала это десятки раз. Но никогда — на нём.

Каждый сантиметр его внутренностей для меня — карта нашей жизни, изученной в любви и близости. Вот здесь, под рёбрами, я прижималась ухом, слушая его сердце. Кожа, которую разрезала минуту назад, помнит прикосновения моих пальцев. А сейчас это анатомия. Поле боя. Где на кону — его жизнь.

Я отделяю селезёнку, кладу в лоток. Орошаю брюшную полость антисептиком, проверяю, нет ли других повреждений. Печень, кишечник, желудок — всё цело. Повезло. Травма изолированная.

— На переливание, — говорю анестезиологу. — Давление?

— Поднимается, — Виктор Семёнович смотрит на мониторы. — Сто десять на семьдесят. Стабилизируется.

На секунду смыкаю веки. Успела. Я успела!

Теперь нужно ушить рану. Послойно. Аккуратно. Начинаю накладывать швы. В монотонной работе ко мне возвращаются чувства. Пробиваются сквозь профессиональный щит, как вода через трещины.

Бросаю взгляд на его лицо. Расслабленное, под наркозом. Оно кажется молодым, беззащитным. Таким, каким помню его в первую встречу. Когда мы только начинали жить вместе. Когда он смотрел на меня не как на приложение к своей славе, а как на равную. На любимую.

Каждый стежок иглы — это укол в сердце. Если бы он умер сегодня, я никогда не узнала бы, куда он ездил утром. С кем встречался. О чём думал в последние минуты перед аварией. Я всю жизнь бы гадала и винила себя.

Боль накатывает острая, как скальпель. Чувствую, как слёзы подступают к глазам. Моргаю отчаянно, заставляя их уйти. Нельзя. Не здесь. Не сейчас.

Ловлю взгляд Дмитрия. Он стоит напротив. Серые глаза над маской прикованы к моим рукам. Он замечает бурю в моих глазах. Видит проскакивающую дрожь в пальцах. Молча протягивает мне новый шовный материал. «Держись», — говорят его глаза.

Я киваю. Беру иглодержатель. Делаю следующий стежок. И следующий.

«Господи, только бы он выжил! Только бы проснулся! А там будь что будет. Пусть даже уйдёт к ней. Пусть даже разведёмся. Только бы живой!»

Последний шов наложен. Операция окончена. Безупречно. Кровопотеря восполнена, стабильность достигнута.

— Отключаем наркоз, — командует анестезиолог. — Будем будить.

Я отхожу от стола, снимаю перчатки. Душа дрожит в лихорадке. Я сделала это. Спасла его. Как хирург — я победила. Как женщина… я не знаю.

Выхожу из операционной в предоперационную. Дмитрий выходит следом. Дверь закрывается. Мы остаёмся одни в маленькой белой комнате. Прислоняюсь к стене, закрываю глаза.

— Ты сделала всё, что могла. И даже больше, — подводит итог операции Дмитрий тихим голосом, без эмоций. В отличие от меня, он умеет их контролировать в любой ситуации.

— Да, — выдыхаю. — Сделала.

Открываю глаза и смотрю на него. Он уже снял маску и шапочку. Усталое лицо дорогого сердцу, но не любимого человека. Чувствую вину перед ним. Хочу оправдаться:

— Дмитрий… о том, что было до… о твоих словах…

— Не надо, — он мягко перебивает. — Ничего не надо объяснять. Я всё видел.

Пауза. Он смотрит в сторону, на стерилизатор.

— Ты глядела на него не как на пациента. Ты не представляешь без него свою жизнь. Это было написано у тебя на лице. В каждом твоём движении. В твоих глазах не просто облегчение хирурга, а гораздо более глубокое чувство.

Хочу возразить, сказать, что это неправда. Но не могу. Потому что это правда. Когда давление на мониторе поползло вверх, я почувствовала, как мир возвращается на место. Как разжимается от облегчения комок в груди.

— Я не знаю, что чувствую, — признаюсь срывающимся от волнения голосом. — Ненавижу его за боль, что пришлось пережить, но представить жизнь без него не могу.

— Окончательно понял это сегодня, — Дмитрий делает шаг ко мне, но не прикасается. — Именно поэтому я отступаю.

Хмурюсь.

— Ты… что?

— Он твой крест, Оля. И, возможно, твоё счастье. Твоё сердце до сих пор, на столе, рядом с ним. Моё предложение было преждевременным. Ты не сможешь быть счастлива со мной, пока не разберёшься в себе.

В его глазах нет злости. Там бесконечная, горькая мудрость.

— Я буду рядом с тобой как друг. Как коллега. Если понадобится помощь, ты знаешь, где меня найти. Но больше не стану говорить о чувствах. Реши, кто для тебя этот человек. Прошлое или будущее.

Он разворачивается и уходит. Дверь тихо закрывается. Я остаюсь одна в гулкой тишине предоперационной.

Отступление. Достойное. Без сцен, без упрёков. Он дал мне то, чего не дал Алексей — свободу выбора. И уважение к моим чувствам, какими бы сложными они ни были.

Я медленно иду в сторону палаты пробуждения. Мне нужно видеть его стабильные показатели своими глазами.

Он уже там. Подключён к мониторам, дышит ровно под маской ИВЛ. Цифры хорошие. Будет жить.

Я стою у стекла, смотрю на него. Сердце сжимает тревога. В душе снова борьба. Ненависть и эта дурацкая, неистребимая нежность. И вопрос, который теперь будет мучить меня всё время, пока он не очнётся:

«Где ты был сегодня, Алексей? Куда уехал утром? К кому? И почему не отвечал на звонки весь день?»

Без этого ответа я не смогу жить дальше. Ни с ним, ни без него.