Глава 19

Небывальщина – А я ему говорю. Пошел ты, Дима, козе в трещину. И половником хрясь по его самодовольной шее. Буська выставляет на мою тумбочку какое-то совершенно невероятное количество контейнеров, пахнущих словно заводская столовая времен моего детства. Папа водил меня туда обедать, пока не… Когда она только успела наготовить столько? Будто роту солдат первогодков собралась накормить. – Шея не бывает самодовольной,– улыбаюсь, наблюдая за ловкими движениями подруги, которая словно фокусник из шляпы, достает из своей маленькой авоськи баночку с черной икрой, плитку бельгийского шоколада, мой любимый французский бри, паштет фу агра, пакет с кроваво-красными гранатами.– Слушай, ты моего мужа похоже убила и ограбила. Откуда столько роскоши, колись? – Его убьешь. Оно ж не тонет,– бурчит Буська, ставя передо мной один из контейнеров, который одурительно пахнет… солеными помидорами. Мой нос улавливает запах смородинового листа, петрушки, чеснока, горчицы, и мозг отключается напрочь.– Это халтурка мне подвернулась. Детеныш толстосума. Так они не съедают. Мне отдают. А чего, мы люди то не гордые, хоть и с ученой степенью. – Странно. Все запакованное, срок не сошел. Врешь поди, последние деньги на меня потратила. Не отвертишься, давай пировать,– захлебываясь слюной, хриплю я. – Я на диете,– всю дурашливость с Бусены словно ветром сдувает. Она смотрит, как я вгрызаюсь в помидор, хмурится. Явно хочет что – то мне сказать. – Слушай, Лир, Болмосов… – Он мне звонил,– помидора сразу становится горькой и противной, словно… Я ежусь, борясь со рвущей тело гадливостью, смешанной с острым, каким-то маниакальным желанием спрятаться от всех. – Эй, ты чего? – испуганно шепчет моя лучшая подруга. – Я знаешь чего хочу? Мыла земляничного. Ну того, вонючего,– выдыхаю я. Тошнота поднимается к горлу, словно огненная лава, в готовом вот-вот извергнуться, вулкане. – Не убежать Лира, не спрятаться. Может, стоит выслушать его, чтобы разорвать этот порочный круг? Столько лет прошло, а ты все еще живешь в позе страуса, показываешь голую жопу небу. И то, что ты сейчас переводишь разговор в безопасное для себя русло, лишь подтверждает мои слова. Люди меняются со временем, но не ты. Застыла в своей дурацкой принципиальности. – Не нужно на мне испытывать свои психологические методики, Бусаргина. Я сама разберусь, что мне хорошо. А что нет. У меня тоже диплом мозгоправа, если ты забыла. Ты же не сказала ему где я? И телефон мой… Это ты…? Что он тебе сказал? – Нет, не я, хоть и хотела очень. И тебе по жопе хочу ввалить, выбить из тебя упрямство, да нельзя, жаль, – вздыхает Бусятина. А я наконец выдыхаю. Она никогда не врет. Не умеет. Я бы сразу раскусила ее ложь. И сейчас я ей… очень хочу верить. –  Может матушка его сказала твой номер. Это ведь она, сука, все шесть лет твоего замужества с ее младшим сыночком, подогревала в тебе ненависть и комплексы твои раскачивала, словно дырявую шлюпку. Да и вообще, не такая уж это проблема с его возможностями найти тебя. Ты ж не секретный агент. Да, господи, у всего есть нормальное, логическое объяснение. А я просто параною. – Я сломала симку,– помидоры снова становятся предметом моего вожделения.– Теперь только я тебе буду звонить с сестринского поста. Хотя, врач сказал, что еще два дня и я пойду… Я не знаю куда я пойду, Наташ, у меня нет дома, нет денег, нет никого. – Кроме меня,– грустно кривит губы моя подруга.– Ты совсем одурела, Соломатина? Конечно у тебя есть дом. Мой дом. – Если ты не станешь защищать Болмосова, – шепчу я, прижавшись к Наташке. – Дура ты. Ешь свои помидоры. А мне пора. Меня ждет толстосумовский пятнадцатилетний малыш, с поведенческими проблемами. – Мыла мне принеси, – улыбаюсь я, вылавливая из рассола третий по счету томат. – Обрыбишься, не хватало еще, чтобы мой крестник травился всякой дрянью. Пукать будешь пузырями мыльными. Ну на фиг, такой позор. Через два дня мне тебя везти на автобусе, что люди подумают то? – хихикает Бусена, поднимаясь со стула. Она поворачивается ко мне уже возле двери,– Лира, все же подумай. Очень часто все не так как кажется. Мы можем видеть одно. А на деле… – Я позвоню, борясь с желанием запустить в подругу помидором, рычу я. – Я не хотела говорить. Олег приходил, чтобы сказать тебе, что Генерал умер,– шепчет Буська. А мне кажется, что меня перевернули вверх ногами и встряхнули, как одноухого плюшевого зайца. И я не знаю, что чувствую. Умер человек, который убил моего ребенка. Я не могу скорбеть, не должна, но слезы сами застилают глаза. Время растягивается как резина. Лежу на кровати, пялясь в потолок и гоня из своих мыслей разговор с подругой, всеми правдами и неправдами. Да, очень трудно сбежать от прошлого. Невозможно. Забыть то, что видела собственными глазами. И не я одна. Рука моего любимого на тяжелой груди его мачехи, ее бедра, обхватывающие Олега, бесстыдно и по-хозяйски. Я слышала его стон. Я все помню, словно маньячка смакующая подробности. И удивление написанное на лице Олега. И испуг Любы, фальшивый и наигранный. И помню боль, раздирающую и яростную. Чертовы помидоры. Едва успеваю добежать до туалета. Я видела то, что видела. А боль… Я не Олега защищала тогда. Просто пожалела генерала, не позволила ему совершить глупость. Я сама виновата, грех перекладывать свою дурость на других… Буська права, я дура. Я дура, а они предатели. И это единственная истина. И другой просто нет. Но почему тогда моя душа сейчас рвется от сомнений. Все таки Наташка хороший психолог, в отличие от меня. – Лира, к вам посетительница,– смотрю на медсестру, появившуюся в палате, словно из-под земли. – Я стучала, вы не ответили. Простите. – Я никого не жду,– наверное слишком грубо отвечаю, потому что боюсь. Мне страшно до одури. Кто кроме Натальи может явиться? Только… Но как она нашла меня? Она врач, ничего удивительного. Моя свекровь может найти меня у черта в заднице, это ее любимое занятие. – Ее зовут Амалия. Говорит, что переживает. Не может дозвониться до вас. – Амалия?– шепчу я, чувствуя, как на меня наваливается слабость, душным одеялом. Так отпускает страх и напряжение. – Впустить ее, или сказать, то вы на процедурах? – Конечно впустить. Обязательно впустить.