Глава 2. Не будет ни слез, ни вопросов, ни даже упреков.

Я смотрю на Вадима и думаю: может ли настигшая его влюбленность в возрасте сорока пяти лет в девчонку, старше его сына всего-то на три года, стать оправданием измены? Наверное, если жене под сорок. Я сижу и пью чай, делая вид, что слушаю, как он сегодня сумел оспорить в суде действия следователя. Откровенно говоря, я далека от его уголовной специализации, потому что давно и успешно работаю исключительно по гражданским делам: имущественным и наследственным, семейным и жилищным спорам. У меня есть устоявшаяся клиентская база, хорошая репутация, и я давно уже в том положении, когда могу позволить себе не браться за каждое дело, а выбирать. Вадим же работает только по уголовным делам, он чрезвычайно популярен — если это слово можно применить к юридической практике. Я работаю во второй юридической консультации, у Вадима уже десять лет как свой кабинет.

Я улыбалась, когда слышала, что Ахтырский «любое дело может развалить». В молодости — от гордости, повзрослев, став опытным юристом, — от правильного понимания, потому что «развалить» — напыщенная реклама, создаваемая его консультацией и некоторыми недалекими клиентами. Оправдательных приговоров у Вадима не было никогда, но деньги клиента он отрабатывает честно: с бессмысленными ходатайствами, отводами судье и другой процессуальной мишурой, никак не влияющей на суть.

— Трудный день? — склонился муж надо мной и поцеловал в щеку. — Ты совсем не слушаешь меня…

Ну, как тебе сказать, милый? Если я сейчас тресну тебя сковородкой пару раз от души по голове? Какие последствия будут? Какой тяжести вред здоровью я причиню? От этого зависит квалификация… И почему измену не признают противоправным поведением потерпевшего (мужа)? Именно на законодательном уровне? Ох, что у меня в голове…

— Да… Очень, — ответила я, не отклоняясь от его губ.

А ведь эти «звоночки» были давно: СМС вечером — «клиенты обнаглели», новый парфюм — «старый приелся», интим — я искренне считала, что возраст сказывается. Ошибалась: он «добирал» на стороне.

В восемь часов пришел Юрка от своего репетитора. Не стану даже рассуждать, потому что для меня аксиома: ЕГЭ — происки врагов государства, не меньше. Объяснить природу этого понимания легко: истребление финансового благополучия семьи (кто знает, что такое репетиторство, поймет) и никаких гарантий, что проклятый тест и есть тот самый, обещанный создателями ЕГЭ, «социальный лифт».

— Привет, родители! — сказал он и прошел на кухню. Я захлопотала, чтобы его покормить.

— Только не суп, — скривился Юрка, и я засмеялась. Ему в следующем году восемнадцать лет, но разве для меня это имеет значение? Будь его воля, он бы питался только любимыми пельменями.

В нем рост и притягательность отца; повзрослев, он станет его почти точной копией. Обаятельный парень станет красивым мужчиной. Но гибкий характер, умение быстро собраться и не унывать по пустякам — от меня. Я даже помню, что в детстве он всегда меня спрашивал: «Мама, а если упал больно — это пустяки? Мама, а если Лешка меня обманул — это пустяки?» И я никогда не убегала от вопроса, и мы со всей серьезностью обсуждали, что стоит отнести к пустякам.

Сын очень привязан ко мне, и мне интересно, чью сторону он примет, когда мы объявим ему о разводе. Это неминуемо, как дата оплаты кредита. Мне отчаянно хочется увидеть в нем союзника, не только сына, а того, кто подставит мне плечо. У Юрки дефицит общения с отцом, даже если Вадим не признает этого. Он всегда отмахивался занятостью в полиции, Следственном комитете, сложным процессом, напоминал, что наши «хотелки» и поступление Юрки в университет стоят приличных денег. Я и не спорила: действительно, основной доход семьи — заслуга Вадима. Но я точно знаю, что и без него мы не пропадем. Просто раньше я считала проявлением мудрости молчаливое согласие с его превосходством.

Вадим, услышав от Юрки, что «все в порядке», ушел работать в кабинет. Теперь я уже сомневаюсь: работать ли, переписываться ли в телефоне с Верой или предаваться воспоминаниям о проведенном с ней времени? Господи, мне нужно расстаться с ним хотя бы из-за того, что я сойду с ума от мыслей, свойственных любой обманутой женщине в моей ситуации: «Где он? С кем?»

— Мам, а что там с Общиной ведьм? — встрепенулся Юра. — Ты вчера так волновалась. Как все прошло?

А муж даже не поинтересовался. Раньше меня это не тяготило, а теперь так и хотелось поколдовать: «Пройдись, скалка, по горбу! Накажи от меня за гульбу. Да еще бы, к счастью, чтоб серпом по…» Низ-з-з-зя-я-я! Вместо приостановления еще и статуса ведьмы лишат и статью «пришьют».

— Твою маму на старости лет отправили учиться, сынок! Статус ведьмы мне приостановили, сведения внесли в Реестр магических лиц. Даже не знаю, как время найти для учебы в школе ведьм.

Юрка поперхнулся, а потом улыбка расцвела на его лице:

— Вот это да! Моя мама не только ведьма, но еще и ученица школы ведьм. Мама, только, пожалуйста, без «двоек» и плохого поведения. Мы с отцом за тебя краснеть не собираемся!

Как тут не рассмеяться? Он дал мне ответ моими же словами, которые я говорю каждое первое сентября.

Сын быстро поел, пролистывая в телефоне сообщения, иногда одобрительно хмыкая, иногда хмурясь. Поев, он клюнул меня в щеку и ушел отдыхать. А я загрузила посудомойку и отвесила на завтра свое платье, а также костюмы сына и мужа на торжественный вечер по случаю юбилея Галины Николаевны.

Ох, я не выложила из пакета галстук. Я поспешила его вытащить и продемонстрировать Вадиму.

Муж и вправду работал за ноутбуком, справа от него лежала папка с печатью на судейском приговоре. Но телефон лежал прямо на документах. Такая незначительная деталь, еще вчера не вызывавшая подозрений, сейчас болью нахлынула на меня.

— Я купила тебе галстук к рубашке и костюму на завтра.

— Так у меня вроде есть подходящий, — не отрываясь от клавиатуры, сказал Вадим.

— Тебе трудно меня послушать? — выгнула я бровь. Вадим отвлекся и помотал головой, мол, нетрудно.

— Этот подойдет лучше и будет отлично гармонировать с моими новыми туфлями.

— И как давно галстуки подбирают к туфлям жены? — засмеялся муж.

— О, с тех пор как жены понимают, что предыдущий хуже последующего.

— Не понял, — перестал он смеяться.

— Я про вкус, Вадим! Вкус тоже может меняться. Ну, предыдущий, настоящий, последующий.

Муж задумался, пытаясь нащупать какое-то иное толкование, но тщетно: «бульк» СМС был важнее, он потянулся к телефону.

– Другой галстук так другой, – пожал он плечами. Он всегда доверял моему вкусу или предпочтениям. По негласному правилу, отправляясь на важную встречу, он всегда показывался мне, и я одобряла или отвергала его выбор одежды.

В ванной я дала себе волю. Сев на коврик, я прислонилась к стене и закрыла глаза. Я уткнулась головой в колени и предалась страданиям. Только без слез. Не будет ни слез, ни вопросов, ни даже упреков[1]. Муж изменяет... Мне изменяет муж... Ну кто сказал, что чем больше отдаешь любви, тем больше ее становится?

Может, надо было задуматься, когда Вадим сказал мне как-то: «Моя старушка»? Может, стоило придать значение, когда, посмотрев на мое новое платье, он сказал: «Декольте тебе противопоказано, грудь ужасная»? Да, я тут же отшила его фразой: «Ты лучше на себя посмотри, козлик! Брюшко-то все равно подвисает!» Но, как в анекдоте, осадочек-то остался.

А я-то всегда считала, что я — крепкий тыл для Вадима. Вспомнилось, как его отец отказал ему в помощи, когда он открыл свой адвокатский кабинет. «Сам ремонтируй», — сказал он Вадиму.

И я, оставив домашние дела, вместе с Вадимом оклеила его офис обоями, мы на пару красили, мыли, отчищали. А теперь я ненужная женщина, «старушка». Но почему он не уходит, не разводится?

Удобно. Уходить в неизвестность не хочется. Вадим любит стабильность. Он любит себя.

Ну так и я себя люблю, и в этой череде унижений я тоже поставлю точку. Но всё-таки, как же так, Вадим? Как ты мог?

— Мам! — услышала я голос Юры. — Мне бы руки помыть.

— Выхожу! — откликнулась я. Сполоснула лицо и подмигнула себе. Безжалостное зеркало, однако, явило мне страдальческую морщинку между бровей. Ну-ка, брысь! Не нужна ты мне.

Я, как всегда, легла раньше Вадима. Когда постель прогнулась с его стороны и я услышала характерное покряхтывание, когда он устраивался поудобнее, на меня вновь нахлынуло желание схватить сковородку и решить все очень просто: бамц — по голове, бамц — по спине, — и ему больно, и мне приятно. Так хочется поорать, поплакать, напомнить ему, скольким он мне обязан: от своевременно сделанной операции по удалению желчного пузыря до репутации примерного семьянина. Никто не знает, что, в общем-то, все подаренные мне букеты предварительно согласованы им со мной же, нежные отношения с тещей — мои заранее подготовленные ответы на вопросы мамы и подарки для нее, купленные мною же. Его мнимая самостоятельность по жизни — мой четкий план, претворенный в жизнь. И только выдержка сейчас — мое оружие.

Следующий день пролетел так быстро, что я едва не проворонила время, когда было нужно забрать мои «туфли мести». Сын Стаса показал мне результат своей работы: мои туфли были обтянуты материей горчичного цвета, и полумесяцем на носках блестели половинки пряжки, тонкими шнурочками было исполнено переплетение из вчерашнего галстука.

— Вы стали бы отличным дизайнером, — засмеялась я.

— М-м-м-меня з-з-зовут К-костя, — снова смутился парень.

— Константин, значит, постоянный, — вспомнила я «Покровские ворота».

— Для вас — да, — неожиданно твердо и уверенно сказал Костя.

Я еще раз поблагодарила его и поехала домой. Мне нужно было привести себя в порядок. Мне кажется, что и Золушка так не готовилась к своему знаменитому на весь мир балу, как я — к юбилею свекрови. Так ведь и ситуации разные: юная Золушка спешила навстречу своему счастью, я, немолодая, но решительная, — к громкому разводу с предателем.