Глава 3. Мы танцевали. И подножку я вдруг подставила ему.

Галина Николаевна не хотела отмечать юбилей, на празднике — в банкетном зале ресторана, с участием местного квартета молодых музыкантов — настаивал свекор. Николай Сергеевич, солидный человек, предприниматель, очень властный и к сантиментам не склонный, сказал супруге: «Шестьдесят пять мы отметим как надо, у нас сейчас каждый год дорог, и считай это моим подарком тебе». Свекор занимался всем: ритуальные услуги, магазин запчастей, даже магазин штор; когда один магазин закрывался, он открывал новый, его было невозможно сломить. Это человек-бульдозер, человек, не признающий запретов и отрицания. Он гордился, что может «делать деньги», и других достоинств не признавал. Свекор демонстрировал свою вежливость и готовность идти навстречу, но, честно говоря, только к тем, кто занимал какое-то значимое место в обществе.

Возможно, поэтому у него не очень хорошие отношения с Юркой, который вырос деликатным и с четким ощущением чужих границ. Свои он, кстати, отстаивал со сверстниками ревностно.

В детстве маленький Юра никогда не брал ничего без спроса, притом что я не вдалбливала ему эту мысль, но сумела внушить, что чужое можно взять в руки только после позволения, особенно если это касается старших.

— Можно я возьму эту шкатулочку? — спросил он в гостях у Николая Сергеевича, показывая на его пепельницу.

— А если я скажу «нельзя», неужели не возьмешь? — заинтересовался тот.

— Не возьму.

— Ну и слабак, — громко и твердо сказал свёкор. — Так ничего в жизни и не добьешься.

Вот так в пятилетнем возрасте мой сын получил от деда кличку «стесняшка Полькин»; впрочем, интереса к Юре он больше не проявлял, считая, что «ахтырской жилки» в нем нет совсем. Это прозвучало как диагноз, и даже Юркино умение за себя постоять в споре, иногда и с кулаками, он воспринимал насмешливо. Другого внука я ему не подарила, оттого и не снискала его любви. Меня он терпел. А вот свекровь меня любила, конечно, в тех пределах, в каких только может любить женщина, отдавшая своего сына в руки другой женщины.

Еще утром Галина Николаевна позвонила мне, взволнованная, и спросила, не станем ли мы задерживаться, напоминая, что торжество назначено на шесть часов вечера. Я уверила ее, что еще три месяца назад дата ее дня рождения ни у меня, ни у мужа никак не была занята.

Юра и Вадим были уже одеты и ждали только меня. Муж благосклонно принял другой галстук, он даже подмигнул, когда я подправляла его на шее, и шутил с сыном, что мама добивается идеальности от папы, который давным-давно превратился в эталон. Сын лишь улыбнулся в ответ, не произнеся ни слова, но в его глазах читалось понимание.

Я вышла к ним в черном платье по фигуре и с капельками-серьгами в ушах, которые выгодно подчеркивали мою шею. На моих коротких волосах укладка довольно простая, поэтому я выглядела привычно – привычно элегантно. На мне были черные туфли на шпильке.

— Ты прелестна, но мрачновата, — сказал Вадим и поцеловал меня в губы.

Юра с букетом из бордовых роз стоял рядом, но деликатно отвернулся.

— Подарок у меня в кармане, можем ехать.

Я накинула пальто-кейп, и мы вышли из квартиры.

Свекрови мы подарим сертификат в ювелирный салон — беспроигрышный вариант, ведь она обожает украшения. Мы поехали на такси, нас вез знакомый Вадима, он же и обещал нас забрать.

Мероприятие должно было пройти с размахом. Вадим в машине сказал, что помимо струнного квартета, свёкор пригласил и танцевальную группу. Вести торжество должен был известный в городе конферансье. Вадим галантно помог мне выйти из машины.

Я волновалась, сердце колотилось неистово, хотя улыбка не сходила с моего лица. Вадим и Юра хотели дождаться, пока я «попудрю носик», чтобы вместе подойти к имениннице, но я отправила их раньше.

— Но подарок мы вручим вместе, — строго сказал Вадим.

— Разумеется, дорогой, — дотронулась я до его плеча.

Я вернулась в гардероб, где мы оставили вещи. В машине муж взглянул на мой пакет с легкой усмешкой, как бы намекая, что я могла бы сразу обуться правильно.

В зеркале в туалетной комнате, когда я уже была готова выйти в зал, на меня смотрела зрелая, красивая женщина. Спокойная и улыбающаяся. Но болезненный блеск в глазах и какая-то печать решимости выдавали внутреннее беспокойство последних суток. Я ощущала какую-то обреченность, хотя еще вчера я шла, ведомая возмездием.

В банкетном зале они стояли удивительно гармоничной группой: свекры, Юра, под руку которого держала Галина Николаевна, и родители Антоновы. Вера каким-то образом оказалась рядом с моим мужем. На ней было то самое горчичное платье с пряжкой. Как мало гармонии в жизни, ее так легко разбить!

Я подошла к ним и поздоровалась. Все улыбались, Вадим отошел от Веры, обнял меня и подвел к имениннице. Галина Николаевна просто сияла. На ней было потрясающее серебристое платье, которое красиво переливалось в вечернем свете, ее каре было уложено просто идеально — волосок к волоску. И самое главное — она светилась от счастья, как и положено королеве вечера.

Мне стало совестно, что именно на ее юбилей я собираюсь свести счеты с Вадимом. Но я безжалостно загнала совесть на задворки: пусть мучает меня потом, когда завершится сегодняшний вечер.

Вера чирикнула «здравствуйте», с улыбкой скользнула по мне взглядом с долей надменности, характерной для любовницы по отношению к жене любовника. Взор спустился вниз. Да-да, погляди на мои ножки. Она подняла на меня глаза. О, этот взгляд! Затравленный, какой бывает у женщины, которая переживает мгновение гнусного унижения, мгновения, которые она никогда не забудет. Вера от волнения провела руками по своему горчичному платью, задержавшись на пряжке. В зеленых глазах блеснули слезы.

— О Боже, — услышала я голос свекрови. — Вот что значит провинция — никуда не уйти от бессмысленного сходства. Платье, туфли… Но ничего страшного, вы можете даже и не пересекаться сегодня…

— О да, хотелось бы не пересекаться, — ядовито заметила я.

— Такое совпадение: туфли Полины и платье Веры одного цвета, из такого же материала, такие же пряжки, — ошарашенно произнесла мать Веры, — а ремешки на туфлях — тон в тон галстуку Вадима.

— Я старалась! — ядовито протянула я. — У мужа на шее, а у меня в ногах! По-моему, превосходный дизайн.

Пальцы мужа просто впились в мой локоть. Нам обоим было понятно, что мы перешли рубеж, после которого со всей очевидностью наступает крах. Для меня начиналась новая жизнь — без мужа, без видимости приличий в отношении к нему, потому что он не знает полумер. Вадим здесь и сейчас принимает бой от жены. В бою жалость неведома.

— Мы еще увидимся, — сказал Вадим гостям. — Нам нужно уточнить…

Он даже не потрудился закончить фразу, а, нажав большим пальцем чуть выше локтя и намеренно причиняя мне боль, повел меня в коридор.

— Что ты творишь? — прошипел он, пригвоздив меня к колонне где-то в углу коридора.

— А что я творю? Жду, когда мы вручим подарок Галине Николаевне, а ты, как «старичок-паучок», меня, как «муху», в уголок уволок, по Чуковскому. Как-то некрасиво: именинница ждет подарок от семьи сына. Мы с тобой еще должны потанцевать вместе, а у тебя такой вид, будто я тебе уже подножку подставила, не дожидаясь страстного танго. Как там, в стихах: "Мы танцевали. И подножку я вдруг подставила ему".[1]

— Ты решила превратить этот праздник в бабскую разборку с Верой, — он просто выплевывал эти слова. Вот и признание! Горькое и жестокое. Муж даже не пытался как-то оправдаться.

— А разве нам есть что делить?

— Сними эти чертовы туфли. Когда мы приехали в ресторан, на тебе были другие.

— Не-а, — улыбнулась я. — Я намерена в них щеголять, танцевать…

— Я тебе сейчас шею сверну! — Вадим никогда раньше не угрожал мне. Трендовое слово «абьюзер», насилие, принуждение никогда не были спутниками наших отношений.

В этот момент Вадим будто сбросил маску, и я увидела его настоящее, неприкрытое лицо. В глазах было что-то новое, опасное.

— А может, лучше галстук снять? — с легкой иронией предложила я. — И Вере на шею повесить. Вот это будет настоящий фурор! Кольцо ты ей, конечно, обручальное сейчас не подаришь, но зато, преклонив колени, протянешь ей свой галстук.

— Заткнись! Я тебе шею сверну! — его голос сорвался на угрозу, повторив сказанное ранее, но теперь с куда большей злобой.

— Попробуй! — повысила я голос. — Я закричу.

И он схватил меня за шею. Раздался мой дикий визг, и от входной двери прибежали двое охранников. Я оттолкнула Вадима. Конечно, мне нельзя использовать магию — мой статус приостановлен. Но… Гореть так гореть! Я улыбнулась и звонко произнесла:

— По-ведьминому велению,

По женскому хотению,

Завернись в скатерть

Да отправляйся на паперть!

К ужасу Вадима, моему несказанному злорадству и изумлению охранников и некоторых гостей, вышедших на перекур, в фойе влетела скатерть и обмоталась вокруг Вадима, словно туника. Муж повалился на колени, протянул руку к охранникам и жалостливым голоском произнес: «Помогите, кто чем может! На краюшку хлеба бы наскрести!»

Надолго моего колдовства не хватит, держусь исключительно на ведьминской интуиции, переданной с даром. Одарив обалдевшую публику улыбкой, я быстрым шагом направилась в банкетный зал.