ГЛАВА 4. Только подлости не прощай и предательства не прощай.

В зале уже было битком людей. В соседнем зале уже стояли столы, накрытые и нарядные. Все ждали отмашки хозяйки праздника: подарки были вручены, и уже пора бы перейти к торжеству.

Свекровь не заламывала руки, она кому-то кивала, с кем-то переговаривалась, проходя среди гостей, и было нетрудно догадаться, кого она ищет.

Мы поначалу шли навстречу друг другу, а потом я остановилась. Вероятно, она считает, что у меня случился заскок и я решила испортить вечер ее юбилея. Возможно, она не знает о наличии у ее сына любовницы и не покрывает его. Но может быть и по-другому: Галина Николаевна стремительным шагом идет ко мне, чтобы объявить от имени семьи Ахтырских о признании меня «персоной нон грата».

Свекровь подхватила меня под руку со словами: «Достаточно, Полюшка. Повеселилась — и хватит. Сейчас только выдержка. Всё — завтра, всё — потом. Здесь так много людей, разных — любопытных и жадных до скандала. Нам нужно выдержать один вечер».

А мне уже не было дела до ее гостей: у меня горела рука от жестоких прикосновений мужа, стонала душа от умершей любви, шумело в ушах от угроз «свернуть шею». А Галина Николаевна предлагает мне отбыть каторгу, отбарабанить несколько часов рядом с мужем-предателем, всем улыбаться и быть счастливой напоказ. «Только подлости не прощай и предательства не прощай»[1].

— А что вы сказали Антоновым? — спросила я. — Что вы сказали Вере? Она ушла?

И тут я увидела Верочку, шедшую под руку с отцом, бледную и взволнованную. Она уже не улыбалась, а, увидев меня, поспешила увести отца подальше от нас. Но Антонов уже увидел меня и, не скрывая своего бешенства, что-то прошептал. Вряд ли назвал хорошей девочкой, если только с…кой, и это еще неплохо.

Как объяснить Галине Николаевне, что уже сутки я пребываю в аду, что я сгораю в пламени ревности, потому что по щелчку пальцев не разлюбить человека, что меня не жалят ядовитые мысли о моем возрасте, о том, что предательство ломает меня, и вся моя внешняя бравада и «туфли мести» — просто способ выжить.

— Пойди в туалетную комнату и приведи себя в порядок, — тихо, но твердо сказала она, а потом куда громче добавила: — Мне так понравился ваш подарок с Вадимом, дорогая!

Я стояла перед зеркалом и смотрела на себя. Туалетная комната стала для меня сегодня даже важнее, чем банкет. Дверь открылась, и вошла Вера.

— Поговорим? — сказала она.

— Только при свидетелях, — пресекла я ее попытку диалога. — Тебе не удастся устроить провокацию. Кстати, в моей сумке диктофон. Ты же знаешь, что я юрист?

Вера последовала за мной. Похоже, она была взбудоражена не меньше, чем я, только на моей стороне были вернувшееся чувство контроля ситуации и жизненный опыт. Девчонка же обезумела.

— Я люблю Вадима, а он любит меня! — тряхнула она своими рыжими локонами.

— Только не спешил со мной развестись, — парировала я, хотя и понятия не имела о том, сколько длится этот роман. — Видимо, твое место в его жизни было чем-то вроде этой туалетной комнаты — скрытное, постыдное, как естественная нужда.

— После сегодняшнего цирка, который вы устроили, он будет моим.

— Да ради Бога! — махнула я рукой. — Пойми, ты забираешь вещь, которая уже была в моем пользовании, то, что навсегда останется в памяти наших общих знакомых как «бывший муж Полины». И девяносто процентов присутствующих здесь людей всегда будут на моей стороне. Знаешь, почему? Потому что со мной этот паршивец стал успешным Вадимом Николаевичем. И каждый из них будет ждать, что с тобой он станет неудачником. В конце концов, ты даже платье не смогла подобрать себе на этот вечер. Ты пришла в том, во что я для удобства упаковала свои ноги. А сейчас я уйду, переобуюсь и выставлю эти туфли, обитые тем же материалом, из которого скроено твое платье, в коробке прямо на улице. Они не пропадут, отнюдь. Какой-нибудь бездомный подберет их и подарит такой же, как и он, несчастной, немытой, возможно, нетрезвой женщине. Эти туфли — твое олицетворение, и, побывав на званом вечере, погрев мои чудесные ножки, туфли будут трогать чужие грязные руки какого-нибудь люмпена. Вот красная цена твоему платью. Считай, что сегодня я прошлась по тебе.

Я смотрела на туфли, подняла ножку и носком дотронулась до ее платья. Цвет туфель и платья сливался.

А дальше я не помню, что произошло с Верой. Как только я опустила ногу, то поняла, что меня откинуло к стене. И как ни странно, какой-то восторг, веселый азарт, как в детстве, когда ты отстаиваешь свое право быть таким, каким хочешь, овладел мной с ног до головы. Я с удовольствием оттолкнула от себя Веру. Она вытянула руки, чтобы ухватиться за меня, и снова я оттолкнула Веру, задев перстнем ее лицо. Тогда она ударила меня ногой по коленке, я скривилась от боли и согнула ногу, а Вера начала бить меня по ногам.

— Вера, Вера, детка, — услышала я голос Вадима. — Детка, не надо, не надо.

Он перехватил ее за талию и нежно шептал ласковые слова. Ее рыжие кудри разметались; она вырывалась, рычала, не говоря ни слова. Пока я, прихрамывая, шла, иногда останавливаясь и потирая ушибленную коленку, а Вадим судорожно пытался успокоить свою разбушевавшуюся любовницу, у дверей женского туалета образовалась настоящая толпа. Безусловно, зрелище женской драки оказалось не менее захватывающим, чем сам юбилей, ради которого мы все здесь собрались.

— Ведьма проклятая! — захныкала Вера. Значит, и об этом ей успел поведать Вадим. — Чтоб ты провалилась!

— Я-то худые слова с себя снимаю, а тебе повелеваю: узлом завязаться и до рассвета не развязаться, — зло сказала я. Надоела мне эта мармулетка!

Платье немедленно собралось вокруг ног Веры, подол на глазах завязался узлом. Поясок с пряжкой обвился вокруг рук наподобие наручников.

Вадим приобнял свою рыдающую любовницу и поковылял с ней в гардероб.

Ко мне подбежал Юрка. Его галстук выбился, оказался почему-то поверх пиджака, а костяшки пальцев — стесаны, как будто он дрался.

— Сынок, что случилось? — немедленно отозвалась я.

— У меня ничего не случилось, я искал тебя. Бабушке я сказал, что мы уезжаем домой, — мой скромный и тактичный мальчик бросил брезгливый взгляд на Вадима и его любовницу. — Он все понял, все знает, — огорчилась я.

Сегодня я вышла за все запреты – человеческие и магические, отбросила в сторону, как старый хлам, условности и уступила своей уязвленной гордости и растоптанной любви, которые требовали справедливости, кары, возмездия. Многое, чему я уделяла раньше столько времени – строгий макияж, воспитание и манеры, сдержанность и интеллигентность – растаяло и исчезло, как дым. В такси я жалась к сыну, водила носом по его плечу и знала, что сегодня и у него тоже был непростой вечер.

Наверное, сегодня мой мальчик делал тот самый выбор, о котором я думала вчера: мать или отец, «золотая» середина, нейтралитет в виде «люблю обоих» или чья-то сторона. Он выбрал меня. У меня не было желания спрашивать: «Почему?» Юрка видел предательство отца, не уклонился от удара и впервые дал отпор значимому в своей жизни человеку, авторитетному и любимому. Отпор взрослый и осмысленный.

— Мам, тебе нужно, наверное, какое-то успокоительное? — сказал он дома, уже переодевшись в домашние брюки и футболку.

— Нет, — улыбнулась я. В отличие от сына, я не переоделась: сидела в торжественном платье и пальто-кейпе, которые почему-то отказалась снять, когда мы вошли в квартиру. Чертовы горчичные туфли я выкинула в контейнер около дома.

— Я яичницу пожарил, — продолжил мой мудрый сын.

— На двоих?

— Он вряд ли придет сегодня, — услышала я серьезный ответ. — А завтра, наверное, вернется, чтобы забрать вещи и ударить меня…

— Вы подрались? — охнула я. — Вот почему у тебя костяшки разбиты! Сынок, тебе больно? Он что, посмел тебя ударить?

— Не успел, — ухмыльнулся Юрка. — Дед прибежал и оттащил его от меня. Дед сказал мне: «Стесняшка пытается стать мужчиной?» Его я просто послал… Не знаю, мам, если только бабушка поддержит нас.

Он ни слова не сказал о том, что причиной сегодняшнего краха стала измена его отца. Юра щадил меня.

— Двое — это уже сила, ведь даже один в поле воин, — обняла я своего мальчика и горько заплакала.

[1]Э. Асадов «Доброта».