ГЛАВА 11. Дневные угрозы и вечернее колдовство.

На работе я ни с кем не общалась, кроме как по необходимости. Откровенно говоря, до меня и дела никому не было: все остальные коллеги бегали по судам и правоохранительным органам, все торопились закончить дела поскорее перед грядущим Новым годом. Заведующий иногда бросал на меня задумчивый взгляд, но ни о чем не спрашивал и ничего не говорил сам. Некоторая личная обособленность меня сейчас устраивала, потому что время объективного взгляда на все происходящее не наступило, а я неожиданно стала скучать по вечерам, когда ждала мужа с работы и обостренно ощущала свое одиночество. Сын не мог восполнить тоску по Вадиму. Иногда на меня накатывала такая ярость от того, что он сейчас со своей любимой Верой, а я сижу в кресле, делаю вид, что необыкновенно занята по работе, только бы не беспокоить Юру, — что кулаки сжимались сами собой.

Так пролетела неделя. Сын не то чтобы успокоился, но перестал говорить об отце с нарочитой грубостью и пренебрежением, из чего я сделала вывод, что Юра помаленьку принимает ситуацию.

Супонева подготовила иски о расторжении брака и разделе имущества, направила их мужу, а я оплатила госпошлину — немаленькую, с учетом нашего совместно нажитого имущества: квартиры, трех машин (две из них были в пользовании мужа), дачи и денежных вкладов. На квартиру в Геленджике я не рассчитывала и, обсудив с Валентиной все нюансы, решила не оспаривать право собственности свекров на нее — дело абсолютно проигрышное. Я была накануне битвы с Вадимом. По квартире, где мы сейчас с сыном жили вдвоем, все было понятно: мы сразу при покупке определили каждому по одной трети.

Вадим иногда приходил домой. Об этом свидетельствовали следы грязной обуви, которую мы с сыном обнаруживали в комнатах. Уровень его мстительности был так низок, что я не могла это назвать даже «детским садом». Я даже не досадовала, не раздражалась: кроме презрения, не было ничего. Не сдержавшись, я написала ему сообщение: «Мерзость во всём!» Ответ был краток: «Ничего, помоешь. Мое унижение тебе так просто не сойдет». Вот вам и разговор двух взрослых людей.

Мама всё еще читала мне нотации по телефону, не пытаясь встретиться со мной или внуком. От Галины Николаевны тоже не было ничего. Многое напоминало мне затишье перед бурей, как будто стихия готовится, сдерживает свои силу и волю, чтобы обрушить на своем пути всё.

Удар по мне был нанесен совсем не с той стороны, откуда я ждала. Мне позвонили из школы и сказали, что мать одного из одноклассников сына обратилась к директору и в отдел опеки и попечительства. «Я даже не знаю, что и сказать, — по телефону объяснила классная руководительница. — Юра никогда и не ссорился с этим парнем. А оказывается, они поспорили из-за какой-то ерунды, и Юра его обозвал. Не бил, не толкал, только назвал его… мужчиной нетрадиционной сексуальной ориентации».

Я пообещала прийти к директору и зайти в отдел опеки и попечительства. Я допускала, что Юра может поспорить, поругаться с кем-то, выругаться, но была уверена, что до того уровня ругательств он мог опуститься только в крайнем случае. А другой мальчишка пожаловался своей матери — в семнадцать лет? Они уже позиционируют себя мужчинами, предпочитая решать дела сами — кулаками, руганью, но не вовлекая родителей, считая это уделом детского возраста. Еще несколько недель назад я бы позвонила Вадиму, уверенная, что он найдет выход из этой ситуации. Но моя интуиция подсказывала, что именно Вадиму звонить и не стоит. В крайнем случае я решила поговорить с мамой, как с опытным педагогом, конечно, после беседы с Юрой. Вечером и дома.

Однако даже вечера мне не пришлось дожидаться. На мой телефон кто-то постоянно звонит: клиенты — будущие или те, с кем я работаю в настоящее время. Обычно после обеда я обзваниваю всех тех, кому не смогла ответить.

Сегодня мне настойчиво звонили с одного и того же номера.

— Здравствуйте! — сказала я. — Вы мне звонили сегодня?

— Да, Полина Анатольевна, это был я, — ответил мне мужчина. — Вам ведь уже звонили из школы по поводу вашего Юры?

— А как вы с этим связаны? — насторожилась я. — Кто вы вообще?

— Антонов Василий Алексеевич, отец Веры.

— Я вообще не понимаю, о чем речь, и с вами разговаривать не желаю, — резко сказала я, сбрасывая вызов.

Однако Антонов снова позвонил мне. Снова, снова и снова. Возмутительная настойчивость: его дочь живет с моим мужем, так он еще и отслеживает мою жизнь. Откуда вообще он узнал об этом? И я ответила на очередной звонок.

— Не выдержали, Полина Анатольевна? За сыночка переживаете?

— Думаю, не меньше, чем вы за свою дочь. Только теперь за Веру еще и мой муж переживает, а о нашем сыне беспокоюсь только я. Больше некому. Так что вы хотели мне сказать?

— Тот вечер, Полина Анатольевна, стал вашим звездным часом. Что уж тут скрывать, вспоминают ни музыкальный коллектив, ни тамаду, ни юбиляршу, а эти чертовы туфли. Только ваш звездный час превратился в позор моей дочери. И, конечно, ее слезы и переживания для любящего сердца отца — это очень и очень скорбно. Но это повлекло еще большие неприятности: у меня сорвалась сделка. Партнер отказался от сделки, очень щепетильным оказался, сука. Это крайне неприятно, но ваш муж, который так же причастен к печали моей Верочки, компенсирует мне мои издержки, в том числе и квартирой в Геленджике. Вы хотите обеспечить своего сына, но сделаете скромный подарок Верочке. Остальное я великодушно взыщу с вашего мужа. А что же делать с честным именем? И тут уж, Полина Анатольевна, око за око.

— Ваше высокопарное выступление — всего лишь попытка сказать мне о том, что за заявлением некоей матери одноклассника моего сына стоите вы?

— Да, я прямо вам говорю.

— Наш с вами разговор я записала, — уверенным тоном сообщила я.

— Во-первых, вы лжете. Во-вторых, ну и пусть. Еще попробуйте доказать хоть что-нибудь, если мною проделана работа не на уровне директора, а выше.

— Зачем же вы мне мстите через мальчика? Да еще и сына вашего будущего зятя?

— Вы ударили меня по больному, а я наношу удар еще сильнее.

— Это все? — спросила я.

— Наверное, вы хотите назначить личную встречу мне, — просочился ядом его голос.

— Не вижу смысла. Только еще раз будьте откровенны: Вадим Ахтырский знает о вашем подленьком дельце против его сына?

— Вадим Николаевич Ахтырский точно так же кипит от негодования, ведь вы и его на посмешище выставили. А девочку его, любимую, обидели. Когда у мужчины новая молодая любовь, ему не до старой жены и общих с ней детей. Разве вы не знаете истину: мужчине нужны дети, пока он любит женщину?

Я сбросила вызов. Слова о старой жене, о ненужном ребенке прозвучали как проклятие: они полоснули меня по сердцу не меньше, чем предательство Вадима. Наверное, выслушать насмешку от чужого человека, который к тому же с садистским наслаждением мстит матери через ее ребенка, было нужно для того, чтобы я себе сказала: «Назад возврата нет. Ахтырский предал сына».

Дома я поговорила с сыном. Юрка отрицал все: ссору с парнем Антоном, вообще любое общение с ним, кроме как «привет» и «пока».

— Да он же подставщик, мам! Да с ним никто и за руку не здоровается, все брезгуют. Врет он все. Сейчас все на телефон снимают: от дурацкого розыгрыша до буллинга. Мама, ну это обязательно было бы, как ты любишь выражаться, зафиксировано.

Конечно, Юра был абсолютно прав. Перед тем как пойти к директору и в опеку города, я позвонила свекрови.

— Полиночка! — защебетала она. — Я так рада, что ты позвонила. Ей-богу, я решила: жду еще два дня и сама тебе позвоню. С Юрочкой поговорила вчера, он, конечно, переживает, хоть и не признается в этом. Взрослый парень, но такой еще мальчик!

— Галина Николаевна, мне нужно с вами поговорить и как можно скорее. К вам я не пойду; хотите — мы с вами встретимся у меня дома или где-то в более комфортном для вас месте.

— Да, конечно, — ответила она. — А что случилось?

— Наш с вами Юра в опасности, — я намеренно придала значительности и страдания своему голосу. Галина Николаевна любила Юрку настолько сильно, что только она и могла помочь мне сейчас. Идти по пути закона было можно, но через давление на Антонова — намного проще.

Мою нелюбовь к непростым решениям понял и Евгений Юрьевич. Когда я вошла в школу молодых ведьм, там меня встретила старушка-сторож в огромных очках и цветастом платочке на голове, вязавшая полосатые носки, и кот при ней — черный с белым «фартучком». Кот спустился с табуретки и обнюхал меня.

— Это ведьма Ахтырская! — сказала бабуля, не отрываясь от своего занятия, коту. — Проводи ее к Видееву в тринадцатую.

Кот кивнул и повел меня в аудиторию. В коридоре было темно, но чем дальше мы продвигались, тем светлее становилось: свечи зажигались сами собой. Я обернулась — сзади уже погас свет.

— Экономия! — услышала я голос преподавателя. — Колдовские свечи стоят дорого, и Управление по вопросам магии, когда проводит тендер, на качество не смотрит вообще. Сами понимаете, их интересует только цена.

В аудитории не было колдовских свечей, а уже использовалось обычное электричество. Это было обычное место, полностью подготовленное для учеников: парты, доска, шкафы. В шкафах стояли маленькие ступки, корзинки с орехами и почему-то мухоморами. Едва я повесила на вешалку свое пальто, как из угла аудитории вышел дед ростом ниже колена. Я в ужасе отскочила.

— Иван Иванович, не пугай новую ученицу! Наш казённик, офисный домовой. Познакомься, это Полина Анатольевна, молодая ведьма. Кстати, дар-то вы принесли?

Я вытащила из сумки старинную облезлую монетку.

— Ага! — обрадовался Видеев. — Отличная старинная вещица. Давайте-ка попробуем с вами самое простенькое заклинание.

— Да я и не особенно умею, — смутилась я. — У меня как-то само собой получается: слова складываются, энергия откуда-то берется.

— Так это и есть колдовство! Вот попробуйте сейчас сдвинуть с моего стола зеленую папку.

— Может быть, синенькую, верхнюю?

— Ага, узнаю ученическую хитрость. Нет, именно зеленую, то, что в самом низу.

Я надувала щеки, вращала глазами, черпала из воздуха энергию — напрасно.

— Попробуйте разозлиться, — тихо сказал Евгений Юрьевич.

Безо всякого труда и помощи со стороны я рассердилась: на Вадима, из-за которого сжигала свою нервную систему, на Антонова, посмевшего угрожать моему сыну, на этот колдовской дар, после принятия которого я стала молодой ведьмой.

— Осторожно! — крикнул преподаватель. Папки закружились по аудитории, из них вылетали документы, а Иван Иванович бегал, подхватывая их.

Когда на столе снова были разложены папки, а я, как примерная ученица, сидела за партой, Видеев сказал:

— Неплохо! Будем учиться терпению и самоконтролю. А теперь, Полина Анатольевна, скажите мне, с домовым контакт наладили? Или вы его вообще не видели?

Такого кошмара я не ожидала и просто закрыла руками лицо. Какой контакт? Я же не со всеми людьми могу нормально общаться.

— Вот и отличненько! — потер руки преподаватель. — Открываем тетрадочку и записываем.

— Извините, а можно мне листочек? — стало стыдно, что я даже не подумала блокнот захватить.

— Нет! — рассмеялся Евгений Юрьевич. — Вон из того шкафа возьмем себе тетрадочку.

Я встала, чтобы открыть шкаф, но услышала:

— Садимся за парту и колдовским способом открываем шкаф, выбираем себе тетрадь и приступаем к работе!

Вздохнув, я с ненавистью посмотрела на шкаф и тетради. Чем я так провинилась в этой жизни?