ГЛАВА 17. Я пью за разоренный дом.

Туринов смотрел на меня, постукивая пальцами по столу. Мой вывод был однозначен: мужчина открыто заявляет о своем интересе ко мне. Мне должно быть и приятно, и лестно, но… Вадима я помнила не только как изменника и подлеца, но и как человека, любимого и любящего. Что лукавить? Иногда думаю: может, если бы я не продемонстрировала ему и Вере тогда, что знаю об их связи, а поговорила с ним по душам, ничего бы и не случилось? Не знаю, раскаялся бы он или нет, но почему-то мне кажется, что муж остался бы в семье. Вот только я бы навсегда осталась с недоверием и подозрением.

— Вадим никогда и не «убивал» меня, — заметила я. — Мы жили очень хорошо, не идеально, но в понимании и уважении. Мне так казалось, по крайней мере. Поэтому моя реакция на измену была столь поспешной, громкой и…

— Безжалостной, — закончил Туринов.

— Тогда мне казалось, что я иду единственно верным путем. Я была под действием ревности, гнева и… жалости к себе. Только это не повод для вашего зубоскальства или мнимого сочувствия мне.

— А с чего вы решили, что я вам сочувствую?

— Значит, я не так поняла, — вздохнула я. — Я же забыла, что вы и Ахтырские — старинные приятели.

— Неправильно вы все поняли. Николай и Галина — мои приятели, это так. Но с вашим супругом я никогда не дружил. Мы всегда были в нейтральных отношениях, иногда даже я не соглашался ему помогать в работе, когда не находил понимания, скажем так, в линии его защиты. А вот к вам всегда присматривался. Подойти к женщине, замужней и влюбленной в своего мужа, я никогда бы не посмел — не потому, что это бесчестно, а потому что вы считали бы меня подонком.

— А теперь осмелели?

— Теперь я знаю, что вы не вернетесь к мужу, и никаких препятствий от вас самой я не вижу. Буду за вами ухаживать.

Это можно назвать: «Хорошо, что сижу». Туринов почти открыто мне сообщил, что готов уложить меня в постель, и никаких преград с моей стороны не признает. И как ведь сказал — без тонкостей, реверансов и прочей мишуры: в лоб, твердо, самоуверенно.

— А то, что я ведьма, вас не смущает? Может быть, именно поэтому в моей жизни и наступил крах. Как только в мои руки перешел колдовской дар — маленькая потертая монетка — все изменилось.

— Не смущает. Ваш милый фокус со стаканами даже понравился.

— Это не фокус, так, — я застенчиво прошлась по чуть отросшим волосам у шеи, — баловство начального уровня.

— Не скромничайте, — улыбнулся Туринов. — Скатерть в ресторане и попрошайничество мужа я могу отметить как блистательное выступление.

Ну что скромничать? Я довольно кивнула.

— Ухаживание — крайне приятный период, — сказал Туринов.

— Такое недвусмысленное предложение требует такого же прямого ответа. Я, Александр Евгеньевич, еще не в разводе, все еще испытываю потрясение от случившегося со мной и по-прежнему придерживаюсь той точки зрения, что нельзя пытаться утешить свое пострадавшее самолюбие с первым же мужчиной, обхаживающим меня.

— Ну нет, — засмеялся он. — Что же вы так торопитесь-то! Ну, не в постель я вас сразу после обеда собираюсь уложить. Да, я воспользовался ситуацией с Олегом и, после того как его родители просили помочь, сразу понял, что обращусь к вам.

До десерта мы так и не дошли, потому что я и так была сыта.

— Вы можете дать мой телефон своему племяннику, я буду ждать его звонка после пяти часов вечера сегодня. Отвезите меня, пожалуйста, в консультацию.

Мы ехали молча. Потом Туринов открыл форточку и показал мне пачку сигарет, я помотала головой.

— Я и так много курю в последнее время. Не хочу привыкать. А вы курите.

— Даже если сегодня и поторопился, то ничего страшного в этом не вижу, — сказал Туринов, выпуская дым в окно. — Я, Полина Анатольевна, прямо вам скажу еще раз — буду за вами ухаживать. Сегодня я окончательно убедился, что к мужу вы не вернетесь, даже если Вадим Николаевич вдруг поймет, что надурил от души. Нет в вас малодушия, нет. Не простите.

— А мне казалось, что малодушие — это невозможность простить, — возразила я.

— Не всегда; иногда человек от малодушия не в силах отказать подлости, серости и жестокости. Отказать, рассуждает человек, — значит обидеть, лишить шанса начать сначала. И вот тут-то он и ошибается.

— А я и не знаю, как правильно, — тихо отозвалась я. — Моя жизнь не разрушена, но сильно меня пошатнула. Я сбилась с ног и едва-едва нашла опору. Это сын. Набедокурила я, наверное, на юбилее Галины Николаевны, но это очень помогло не сорваться в истерику и бесполезные слезы. Вы не поймете, наверное, как больно осознавать, что перед моими глазами сейчас не образ Вадима-предателя, а человека, с которым я делила свою жизнь. А она у нас была разной: у Вадима случились неприятности, когда он работал в прокуратуре, не все гладко начиналось и в адвокатуре, было и так, что мы опасались уголовного дела в отношении Вадима. Только у меня и мысли не было, что я могу отказаться от жизни с ним. Быть рядом, стоять всегда за плечом мужчины — тоже не так уж просто. В моих мыслях я все еще думаю о Вадиме как о муже, я забываюсь, когда сервирую стол, оставляя на столе приборы для него, я сплю только на своей половине, прислушиваясь к дыханию, которого рядом нет, я покупаю его любимый бородинский хлеб… Да передо мной каждый день копия Вадима ходит — мой сын, Юрка. А вы говорите мне про ухаживания…

Мы уже приехали, и я закончила говорить, когда увидела, как из консультации выходит наш заведующий. Если и зайду на работу, то только для того, чтобы забрать некоторые документы и посмотреть их дома.

— Я не тороплю вас, — тихо сказал Туринов. — Я просто поставил вас в известность. Только я попрошу вас: если понадобится помощь — позвоните.

— Мне уже предлагали помощь, — заметила я, выходя из машины. — Даже помогли, а потом дали понять, что это разовая акция.

Так мы и расстались. А мне пришло сообщение из школы молодых ведьм: «В субботу в десять часов на летном поле состоится занятие по колдовскому полету. Одеться тепло. В случае объявления атаки БПЛА занятие не состоится. Будьте внимательны, следите за сообщениями РСЧС».

Все сложилось удачно. Занятие состоялось. На мне были теплая куртка, шапка, зимние штаны, в которых я бывала только на даче у Маринки зимой.

Преподаватель Нина Андреевна одобрила мою подготовку и повела в школьную кладовку.

— Выбирай ступу, — сказала она, указав на ряд, где стояли ступы, подходящие мне по размеру. По пояс.

— А без нее никак? — смутилась я.

— Сначала в ступе и с метлой, а потом хоть на кочерге. Это значения не имеет. Полетишь за мной. В помощницы тебе дам Клео. Но ты должна называть ее полным именем — Клеопатра, иначе она обидится.

Я произнесла: «С ведьмой в дорогу!» и ступа, приподнявшись в воздухе немного, сантиметров на десять, поплыла к летному школьному полю. Метлу мне выбрать не доверили, потому что все метлы слушались только Нину Андреевну. «Не скинь!» — погрозила пальцем метле она и передала ее в мои руки.

Нина Андреевна громко сказала: «Клеопатра, будьте так любезны, окажите помощь начинающей ведьме». Я осмотрелась по сторонам и увидела, как открылось в школьной двери круглое окошко, и оттуда вылетела крупная ворона.

Что было в этом полете? Мой страх, невесть откуда взявшиеся плавные движения метлой, которой я орудовала как веслом, строгий голос Клеопатры: «Чего тебя налево-то тянет? Хоть бы одна направо летела! Всех налево тянет… Андреевна впереди тебя летит, придерживайся курса за ней!»

Все это напомнило мне мои курсы по вождению автомобиля. Тогда я тоже с первого занятия с инструктором пришла мокрой до белья.

— А как ты хотела? — сказала мне потом Нина Андреевна. — Тяжело в ученье. Стыдно в таком возрасте и так бояться.

— У меня сын несовершеннолетний, — заплакала я. — Если со мной что случится, сиротой останется. Муж, сволочь, ушел к стерве двадцатилетней. Мне с метлы падать нельзя-я-я-я…

— Не дури! — на прощание щелкнула меня клювом по плечу Клео. — У ведьмы инстинкт, он не подведет.

А время неумолимо мчалось: час за часом, день за днем. У мирового судьи, которому мы с Ахтырским заявили, что примирение невозможно, нас развели, и я ждала, когда решение вступит в законную силу. Спор по имуществу продолжался, решался вопрос о назначении товароведческой экспертизы, чтобы оценить наше с Вадимом имущество. Юрка с отцом не общался, и я знала, что сын очень переживает. Он знал, что я взыскала с Вадима алименты, но тот и тут повел себя мелко: простую процедуру взыскания через судебный приказ он отменил, и я снова обратилась в суд. А до восемнадцати Юрке оставалось несколько месяцев.

В моих глазах муж падал все ниже и ниже. Когда-то близкий и любимый человек изменился до неузнаваемости. Я знала, что деньги «от Вадима» нам передавала свекровь. Эти деньги она отдавала Юрке, а Юрка — мне со словами: «Это твои деньги, мама. Ты все равно на меня потратишь». Я не отказывалась, потому что деньги не были лишними. У меня было много дел в судах, и мы в нужду бы не впали ни при каких обстоятельствах. Только как объяснить такую нечистоплотность? И что стало катализатором таких изменений? Неужели новая любовь?

Болезненно я пережила нашу с Вадимом годовщину, 28 ноября. Юрка пришел домой и, увидев меня и Марину с бутылкой шампанского, спросил:

— Мама, ты на самом деле считаешь, что сегодня праздник?

— Если бы я не встретила Вадима, не вышла за него замуж, у нас с ним никогда не было бы такого замечательного сына. Мне есть за что выпить, — сказала я. — Я пью за разоренный дом, за злую жизнь мою, за одиночество вдвоем, и за тебя я пью…

А Маринка почему-то заплакала после тоста. Потом заплакала и я. Мы обе выпили за то, что «мир жесток и груб, за то, что Бог не спас[1]».

[1]А. Ахматова «Последний тост»