ГЛАВА 39. Всё к лучшему.

Всё в жизни бывает, и всё может быть, Из нас только пленник в ней каждый. И главное — просто кого-то любить, А всё остальное не важно.[1]

Когда-то, в наше первое свидание с Туриновым, мы поспорили о том, что такое малодушие, и Туринов сказал, что оно мне не присуще, потому что я не оставлю бывшему мужу ни шанса на возвращение в семью. Саша уверял меня в том, что малодушие и есть способность прощать то, что прощать нельзя. Тогда я металась между остатками привязанности к Вадиму, презрением к нему и удивлением, что мало знала его как злого и мстительного человека. Его душевное двуличие меня возмущало еще и оттого, что я сама перед собой представала полной дурой: за столько лет совместной жизни не распознать в нем такой очевидной омерзительности.

Теперь я его ненавидела. Судимость Ахтырского была так же реальна, как и то, что я ведьма. Его судимость ломала жизнь моему ребенку: после получения высшего образования служба в правоохранительных органах была невозможна. Этого идиота я даже не могу лишить родительских прав, просто не успею – Юрке скоро восемнадцать лет. И сын никогда бы не понял такого отчаянного шага с моей стороны. Как при его квалификации он мог решиться на то, чтобы дать взятку следователю? Ну, совершенно же очевидно, что никто бы не решился прекратить производство по делу по такому резонансному делу с двумя трупами! Даже в местных новостях мелькала фамилия Антонова-предпринимателя, чья дочь находится под домашним арестом. Общественность бурлила, требуя справедливого и честного расследования и, конечно, взятия ее под стражу. Домашний арест народ считал однозначным подтверждением нечистоплотности органов следствия.

— Марина, я ненавижу его! – кричала я в трубку подруге. – Он еще раз предал Юрку, Вадим получит реальный срок. Мы можем поступить в Университет прокуратуры, в Академию правосудия, на худой конец, на наш юридический факультет. Но дорога в госучреждения закрыта… Господи, ну что я себя утешаю? При написании автобиографии ему посоветуют отозвать документы.

— Прекрати себя накручивать, - уговаривала меня Маринка. – Пока что еще действует презумпция невиновности!

— Марина, – я едва не зарыдала. – Ты говоришь такую ерунду. Мне, юристу с почти двадцатилетним стажем работы, не рассказывай об этом, пожалуйста. Приговор будет, и он будет обвинительным.

А вечером мой однокурсник мне написал: «При подаче документов в Питер вам посоветуют не терять времени». Что же, он может работать юристом в другой сфере, весьма успешно.

Мои материнские страдания могла бы оценить Галина Николаевна, но я не решалась поговорить с ней в этом ключе. Она медленно восстанавливалась. Бывший свекор не скрыл от нее, что сын находится под стражей и скоро дело будет рассмотрено в суде.

— Как одна ошибка порою может всю жизнь переломать, – сказала Галина Николаевна мне по телефону. – Он отмахивался от моих слов, что ты не останешься одна, был чрезмерно тщеславен и спесив. Вадим посмеивался над твоей новой ведьминской сущностью, все больше и больше увлекаясь новой жизнью, а получил полное уничтожение. Я его мать, Полюша, эту боль мне нести до конца. Но как же страшно смотреть, как твой ребенок убил себя!

Выслушав ее, я положила трубку. Спокойствие в моей жизни исчезло давно, но отчего-то сейчас возникло ощущение, что я на пути к завершению длительного и трудного пути. Не это ли чувствует марафонец, приближаясь к финишу? Я познавала жизнь в ее многообразии лишь в это время: через получение магического дара, его болезненное принятие, через измену мужа и его вероломство потом, через познание любви другого человека, волнения за сына. Я приняла и предательство матери, в душе надеясь, что мы еще сможем найти дорогу друг к другу. Калейдоскоп событий менял картинку, и в его изменениях, переходах, нюансах я все еще не потерялась.

Мама не брала трубку, но отвечала на сообщения. «На разговор я не готова, мне нужно время», — написала она. Ни слова о том, что она сожалеет, хочет извиниться — будто не она встала на сторону Вадима или пыталась разбить семью Ахтырских-старших. Ей нужно время — пожалуйста. Могу и подождать, я же мастер терпения.

А в целом, я узнала цену счастья, научилась принимать то, что жизнь с лихвой отмеряет всем, — душевные терзания. А от принятия к смирению — путь не так и долог. И внезапное признание сына меня удивило, расстроило, но почему-то к нему я и оказалась готова.

— Мам, — сказал Юрка, когда мы ужинали. — Хочу кое в чем признаться. В общем, ты не сильно заморачивайся насчет юридического факультета и в целом насчет питерского университета, потому что я поступаю на факультет театральной режиссуры и актерского мастерства. Так что впереди у меня: литература, русский язык, собеседование и творческое испытание.

Мой вечный страх за стремительно взрослеющего сына закончился в эту минуту. Перед мной стоял парень, который ни о чем не просил, не ныл, как подросток, а ставил в известность. Смирись, мама.

— А оставить увлечение театральной студией как хобби нельзя? Окончив институт культуры, ты кем будешь? Чем ты будешь заниматься? — не сдавалась я.

— Буду играть на сцене.

К этому времени пришел Туринов.

— Я открою, мама.

— Нет! — я встала из-за стола. — Я сама открою.

Туринов пришел с моими любимыми пирожными, запахом сигарет и отличным настроением, в противоположность моему.

Уклонившись от его поцелуя, я сказала:

— Юра поступает в наш институт культуры на актерский факультет. Вот теперь и не знаю, что сказать.

Туринов подошел к зеркалу, пригладил волосы и спросил:

— Да? Ну и молодец! А что с юридическим факультетом?

— Дядя Саша, ну Питер отпадает сам собой, дай Бог здоровья отцу! А в целом, ну душа не лежит у меня. Я со своим мастером давно уже все оговорил, готовимся вовсю к экзаменам.

Туринов переводил взгляд с Юры на меня и обратно.

— А причина только в том, что ты не можешь поступать в Питер? — уточнил Туринов. — То есть во всем виноват отец, или это твое осознанное решение?

— Мое осознанное решение, — ответил Юрка.

— Господи! — я всплеснула руками. — Я носилась в поисках репетитора, с ума схожу из-за судимости бывшего мужа, которая как пятно на поступлении, а он станет актером! Уму непостижимо!

— Зато он никуда не уедет, — обнял меня Туринов. — Парень останется рядом с мамой.

— Вообще-то я хотел летом подработать, чтобы квартиру снять. С девушкой.

Я не успевала усваивать всю информацию: актерский факультет, подработка, съемная квартира и девушка.

— Чем ты будешь заниматься на актерском факультете? Стихи читать? Сценки из «Ревизора» разыгрывать?

— Представляешь, мама, на творческом задании могут дать самое необычное задание. Например, я буду изображать табуретку. Только это все потом, сначала я познакомлю тебя с девушкой.

Мое образное мышление не выдержало сравнения с табуреткой, я ухватилась за сердце.

— А после института — куда? Только не думай, что тебя ждут в МХТ, «Табакерке» или «Современнике». Там своих гениальных актеров хватает.

— Ну, если все пойдет удачно, если я приглянусь нашим мастерам, останусь в нашем городе. Наш Театр юного зрителя — отличный театр, там сильная труппа.

Когда он стал мыслить такими категориями — «мастера», «сильная труппа»? И я еще упрекала бывшего мужа в том, что отдалился от сына!

Есть люди, которым приходится украшать свою жизнь путешествиями в поисках впечатлений, заполнять ее светскими и не очень мероприятиями, развлечениями, ссорами, бурными примирениями — у меня в этом нет никакой необходимости. Так было и со мной, а я теперь только и мечтаю о спокойной жизни.

Последние полгода это счастье мне недоступно. Только счастье ли это?

[1]Л. Рубальская