ГЛАВА 7. Теперь не умирают от любви.

Выходные я заняла домашними делами, но, как ни старалась, от многочисленных дум меня это не спасло. Перебрав шкафы, приготовив обед, помыв полы, я предалась душевным терзаниям. В юности меня раздражал цветаевский вопрос: «Мой милый, что тебе я сделала?» Мне был смешон сам подход — «о, вопль женщин всех времен». «Подумаешь, мужик бросил!» — с презрением смотрела я на страдания однокурсниц. «Со мной, если случится, даже слезинки не пророню!» — давала я себе зарок. «Жизнь на этом не заканчивается», — будучи уже давно в браке, с сожалением давала советы одной знакомой, от которой ушел муж к любовнице, думая, что со мной-то точно такого не случится. И вот теперь, дождавшись ухода сына в театральную студию, я пью кофе и курю сигарету. Мои ноги вытянуты прямо на стол, а кружка и пепельница стоят на диване. «Теперь не умирают от любви»[1].

На улице шел дождь, и я, не склонная к сантиментам, неожиданно подумала, что он оплакивает мою жизнь вместо меня. «И каждая капля — о ком-то слеза», — вспомнила я старую песню Батырхана Шукенова.

— В понедельник приезжает бабушка, — напомнил Юрка про мою маму. — Мамуль, может, мне у нее пожить недельку?

— С чего это? — удивилась я.

— Ты прямо какая-то как… как курага из магазина: сухая, жесткая.

— Интересное у тебя сравнение, не зря ходишь в театралку. А лучше быть сладкой и мягкой курагой, как в «Восточных сладостях», — съязвила я.

— Если я на недельку уеду к бабушке, то ты поплачешь, покричишь без оглядки на мое присутствие. Я только волнуюсь, что отец начнет свои набеги на нашу территорию, а в доме должен быть мужчина.

И после этих слов я все-таки прослезилась. Чуткости и отзывчивости моему мальчику не мог простить отец Вадима; сам муж видел в нем только «наследника» и свое продолжение в профессии. А я принимала в нем мягкость, зная его настоящую решительность и силу характера; однако видела в нем и способность быть терпеливым и внимательным к чужим ошибкам, строгим к непорядочности и жестокости. В конце концов, именно я научила его отличать пустяки от того, что по-настоящему имеет значение.

— Спасибо, — шепнула я ему в плечо. Мой мальчик давно перерос свою маму. — Но отец тебе не враг. Между нами просто случился развод. Не мне тебе объяснять, что отец не может стать бывшим, как муж.

— У тебя впереди борьба.

— Ну какая борьба? — я, наконец, успокоилась, вытерла слезы и заглянула в нахмуренное лицо Юрки. — Просто юридические формальности.

— Единственное, что меня радует, — в апреле мне будет восемнадцать лет, и вопроса о месте моего жительства отец не заявит. Помню, у Вовки Нагорнова был трэш, когда его родители «делили»…

И вот, проводив сына, который предупредил, что вернется только к вечеру, потому что после занятий в театральной студии он с другом идет по каким-то своим делам, я, вместо того чтобы проронить слезу, выдыхаю сигаретный дым и слушаю шелест дождя. В полной тишине. Шум начнется с понедельника, когда свекры придут в себя после скандального юбилея, наговорятся с сыном от души (в кои-то веки!) и придут либо как парламентеры, либо как судьи, вынесшие мне приговор. Конечно, мне будет нужно выслушать причитания мамы и ее указания «не будь категоричной». А предсказать позицию моей подруги Марины я и не пытаюсь. Марина во втором браке, и первый брак она никогда не называла неудачным и даже осталась с бывшим мужем в приятельских отношениях. Может, оттого, что им было по двадцать шесть лет и прожитые вместе годы не успели стать «этапом», а остались для каждого деталью в биографии.

Потом я подумала о Вадиме. Думать о нем я разучусь не сразу. Как было бы здорово прийти к какому-нибудь чудодею-целителю, чтобы он после манипуляций «шурум-бурум» поставил бы мне запрет на мысли и воспоминания о Вадиме. Придумать кодировку для брошенных и разведенных женщин — чем не идея? Есть только один недостаток: по аналогии с кодировкой алкоголиков — срывы. И снова кодироваться… Как обогатился бы такой человек!

Для себя я неожиданно нашла один положительный момент: отныне долой сдержанность и великодушие! Я буду называть мужа козлом, мерзавцем, уродом, тварью… Во всеуслышание буду заявлять обо всех его недостатках: высокомерии, снобизме, почти равнодушии к сыну, потому что его воспитание было моей, по его мнению, обязанностью.

Ну и, конечно, завтра нужно поднять все документы — от свидетельства о заключении брака до выписки из Росреестра на квартиру, счетов, открытых на мое имя. Мне предстоит сложный развод с разделом имущества.

А еще нужно незамедлительно пройти обучение в школе молодых ведьм. Во-первых, приостановленный статус — мера принуждения достаточно эффективная. Во-вторых, энергия колдовства мной едва сдерживается. Хомут на шее Вадима — яркое тому подтверждение. Так и по ветру пущу, чего уж там...

Домофон известил меня о непрошеных гостях. «Свои! — услышала я голос свекрови. — Открывай дверь, девочка!» Я бы на ее месте такими словами не разбрасывалась: «своих» теперь определит объявленная мне Вадимом война. Незримая, но явная граница теперь между мной и родственниками мужа.

— Ну и погода, — вместо «здравствуй» объявила она. — Таксист еще попался такой невнимательный: подвез не к вашему подъезду, а к следующему. Бессовестный мальчишка, а еще тариф «комфорт» называется!

Из этой душещипательной ситуации я отметила одно: свёкра не будет, и нам предстоит женский разговор. Мы прошли на кухню, и я приоткрыла окно, чтобы немного выветрить запах сигарет. Галина Николаевна бегло осмотрела кухню и, по-моему, скрыла улыбку, заметив сигареты и кофе. На стол она выставила коробку с пирожными.

— О! — добродушно сказала свекровь. — Кофе из турки… Я так давно не пила настоящий кофе, привыкла к кофемашине, а турка — все-таки ритуал, таинство между человеком и напитком.

Пока я творила «таинство» на плите, Галина Николаевна с моего молчаливого согласия убрала сигареты и пепельницу и сполоснула мою чашку.

— Хорошая обжарка, — сказала она после, отпив кофе. — Ну а теперь к делу, моя хорошая. Конечно, юбилей состоялся. Впечатление у гостей осталось незабываемым. Идея с туфлями была оценена всеми женщинами, только по-разному. Инга Оленина сказала, что большего цинизма представить трудно, ее поддержала Ольга Наместникова. Так я и поняла, что они чьи-то там любовницы. Ну а все замужние дамы тебя поддержали полностью. Только никто из них никогда бы не осмелился нанести такой удар по репутации мужа. Независимость и гордость не всем по карману: многие тут же оценили свои риски и издержки в случае развода. Ну, конечно, теперь все узнали, что ты — ведьма. Николай, между прочим, «попрошайничество» сына не оценил. Это все-таки слишком… унизительно. Ладно, уже все случилось. И вот теперь я прошу тебя: ты собираешься подавать на развод? Или я могу рассчитывать на примирение?

— Галина Николаевна, вы меня простите за испорченный юбилей…

— Он удался, я тебе уже сказала. Галина Николаевна дала мне понять, что эта тема закрыта. — Как ты узнала про Веру и Вадима?

— А вы-то сами знали? — я пристально смотрела на нее.

Свекровь молчала, но глаз не отвела. Знала! Я вспомнила, как некоторое время назад, когда мы с Вадимом были у нее в гостях, она что-то негромко и зло выговаривала ему. Тогда я подумала, что это связано или с Николаем Сергеевичем, или с чем-то другим, личным между матерью и сыном.

— Я не поддерживала его, — спокойно сказала Галина Николаевна. — Но это длится недолго.

— «Недолго» — очень расплывчатое понятие.

— Полгода, может быть, чуть больше. Вера проходила у него практику.

А сыну Вадим говорил про консультацию Веры. Оказывается, Антонова была на практике. У него много кто проходил практику, и никогда в молодой практикантке или стажерке я не усматривала опасность. Я могла прийти к нему на работу в любой момент, позвонить — когда угодно. И, если он не отвечал сразу, я знала причину: он с клиентом или в суде, прокуратуре, полиции… Полгода… Недолго… Небольшой срок подлости и предательства, по мнению Галины Николаевны.

— Развод будет, — ответила я ей. — Жаль, конечно, что вы играли на две стороны. Но я понимаю, что сын, в отличие от невестки, дан на всю жизнь. Сама будущая свекровь. А узнала — случайно, увидела их в городе. Видимо, они перестали скрываться.

— Если Вадим захочет вернуться? Если он опомнится, осознает? — она через стол протянула руку и накрыла мою ладонь. Она погладила ее, задержавшись на обручальном кольце. В ее глазах читалась надежда, но я видела и страх.

— Он не вернется, — твердо сказала я. — Вера — это не только про последнюю любовь или его личный кризис, это про то, что Вадим расставил приоритеты. В тот вечер Вадим оставил синяки, сжимая мне руки, называл старухой. Но важно и другое: ни я, ни Юра его не ждем. И я не настраивала сына против Вадима, скажу вам сразу. Он взрослый человек и все выводы делает самостоятельно. У меня остается надежда, что Вадим придет в себя и проявит благоразумие. Сейчас очень легко разрушить отношения с сыном. Вадим виноват перед ним и должен первым пойти на контакт, как бы трудно ни было.

— Помогу тебе всем, чем могу. Я только прошу тебя, — в глазах свекрови блеснули слезы. — Не разрывай отношения со мной. Мы никогда не сможем перечеркнуть эти годы. Я люблю тебя, и я знаю, что ты уважаешь и ценишь меня.

Мне показалось, что она была честна.

— Я всегда готова вам помогать…

Наш откровенный разговор, наверное, предполагал мои слезы и взаимные уверения в добром отношении, в благодарности за ее поддержку, за нейтралитет в наших с мужем отношениях, за то, что в раннем детстве Юрка знал только одну бабушку — ту, которая занималась им, позволив невестке получить образование, а сыну — строить карьеру. Только я уже одной ногой стояла там, в споре между супругами: я уже начала отстаивать не только свое достоинство и позицию, а интересы сына.

— Так помогите. Квартиру в Геленджике, «южную», что Вадим зарегистрировал на вас, подарите Юрке.

Я выпалила эту фразу, ошарашив не только Галину Николаевну, но и себя своей смелостью и быстрым переходом от сентиментальной беседы к практичному разговору.

«Что скажете, дорогая свекровь?» — подумала я.

[1]Ю. Друнина «Теперь не умирают от любви».