ГЛАВА 9. А вышло так: ты просто враль, и вся игра твоя – дешевая.

Вот так одно событие влечет за собой множество открытий. Пару дней назад мысль о замене замка высказал Юрка, и я сочла эту идею абсурдной. На моей практике такие ситуации бывали и заканчивались обращением в полицию, а значит — большим разрывом между бывшими супругами. Такой акт я всегда находила бессмысленным; его и местью-то не назовешь, потому что он имеет обратный эффект — ненужные разбирательства с полицией. И вот теперь, вызвав полицию, мы с Юркой сидим под дверью собственного дома. Сын пыхтит, как паровоз, и бросает иногда красноречивый взгляд: «Ну что я говорил, мама?»

Мне нечего было сказать. Старшая ведьма дала мне ясно понять, что раскидываться колдовской силой в конфликте с мужем, который никакими магическими способностями не обладает, нельзя. Единственное, что я могу сделать, так это провести ритуал от злых помыслов да колдовских загово́ров и пришептов.

После полиции, зафиксировавшей факт замены замка в двери, к нам приехала бригада слесарей и вскрыла дверь. В квартиру мы с сыном вошли без десяти девять вечера.

— Вот паскуда! — Юрка с силой бросил сумку на пол. — Блин, мне же еще уроки делать. Гореть козлу в аду!

Пару лет назад, когда сына настиг пик пубертатного развития, мы с мужем узнали весь словарный запас подростка-бунтаря. Произошло это случайно: после драки в школе наш парень не только не раскаялся, считая, что поступил правильно («дав в морду уроду»), но и в нашем с Вадимом присутствии охарактеризовал своего противника такими отборными матерными словами, что мы, взрослые люди, повидавшие многое, даже оторопели. Юрка, конечно, был прав, ведь тот мальчик давно нарывался, поддразнивая нашего сына по поводу его увлечения театральной студией, и намек на неправильную ориентацию был воспринят однозначно. Просто в той драке сын оказался жесток, после чего я долго беседовала с ним, «на пальцах» разъясняя последствия, в том числе и юридические.

Едва я немного пришла в себя, меня снова бросило в «пучину» предстоящей борьбы с Вадимом. Шкаф в прихожей с обувью был немного поцарапан внизу. Я наклонилась, чтобы рассмотреть лучше, открыла дверцу и обнаружила, что моей обуви нет. Вадим забрал все: от босоножек до зимних сапог. Он начал истерить вовсе не из-за оскорбленных чувств его любовницы, все намного проще: я категорично с ним распрощалась. Вадим надеялся дождаться от меня разговора, немного слез, немного выяснений отношений, а потом — примирение и возвращение всего «на круги своя». Уверена, что разводиться он и не думал, а Верочке он мог наплести что угодно.

Моя мстительная выходка на празднике стала для него вызовом, потому что женщина, умевшая всегда и все расставлять по своим местам, не скрывавшая эмоций, но в то же время сдерживавшая порывы, ударила неожиданно, четко и не испытывала сожалений. Для себя Вадим наверняка посчитал мою проделку с туфлями личным оскорблением, чувства Веры были вторичны.

Его мелочные выходки не должны меня выбить из колеи. Ну что же, пора предать мое решение о разводе огласке. «Я развожусь», — бросила в СМС Марине.

И через пять минут мой телефон надрывался от звонка. Даже сообщение о том, что мне нужна ее помощь, увы, такой моментальной реакции не вызвало.

— Вы там с Вадимом с ума сошли! — начала она почему-то кричать. — Ладно, я могу что-нибудь отчебучить, но вы? Что у тебя происходит?

Я не коротко, не подбирая слов, а обстоятельно и с прорвавшимися слезами рассказала ей все: от случайно увиденной встречи в «Палермо» до сегодняшних наших с Юркой злоключений.

— Вот ты молодец-то! — восхитилась подруга, услышав, как я «растоптала» своими туфлями платье любовницы мужа. — Я бы и не додумалась!

— Вадим не оценил — руки в синяках по локоть, так сжимал от ненависти, что сдержаться не мог.

— Ох, и уро-о-од! — выдохнула Марина. — Послушай, а как маскировался-то под порядочного все это время!

— Вадим и сейчас считает себя порядочным человеком, потому что честно меня предупредил: будет война.

— Как хорошо, что ты адвокат, ты сможешь сама себя отстаивать, это уже хорошо.

— Нет, Марина, — вздохнула я, — я найму адвоката, потому что у нас с ним отягощенный развод — с разделом имущества и глубокой неприязнью друг к другу.

— А может, подумаешь еще? — снизив голос до шепота, спросила подруга. — А если он придет и скажет, что ошибся, что раскаивается? А?

Разговор становился повторением вопросов и ответов, которые были выяснены еще со свекровью. Я понимала, что подруге интересны все подробности моего экспромта с «туфлями мести», скатертью, хомутом на шее и детали личных переживаний. Только как бы красочно я ни описывала ситуацию, а в строчке «итог» оставалась одна запись — женщина в разводе. Меня это не угнетало, но все-таки после двадцати лет замужества такая формулировка режет слух и острым жалом колет в сердце.

— Какая помощь тебе нужна? — после настигших меня всхлипываний спросила Марина. Я тем временем прикрыла дверь, чтобы мой плач не услышал сын. — Не только высказаться, Вадима поругать, а что-то по-настоящему действенное? Деньгами? Ты же сама всегда говоришь, что развод — дело затратное. Может, я тебе поколдовать помогу? Или какими-то знакомствами?

— Мать, ну ты даешь! — сквозь слезы я засмеялась. — Я еще не развелась, чтобы знакомства заводить.

— Вообще-то, Полюш, я про знакомства в разных сферах бюрократического аппарата говорю, а не про знакомства с мужчинами. Но мне нравится ход твоих мыслей! Значит, ты не погрязнешь в самобичевании и не утонешь в плаче Ярославны! Так что разведемся и заживем пуще прежнего.

На этом воодушевляющем пожелании мы с ней распрощались.

А мы с Юркой решили выпить чаю на ночь глядя.

— Мам, ты, конечно, извини, но я вот что тебе скажу, — сказал сын, откусывая печенье, — если вдруг у нас и вправду начнутся проблемы… ну... с деньгами, я могу подрабатывать.

Я постаралась сохранить спокойствие, а внутри все бушевало. Напрасно я думала, что развод с Вадимом — моя головная боль, а остальное — формальности. Мое личное фиаско в браке затрагивало неизбежно и Юру, и все риски его влияния на сына-выпускника я должна минимизировать. Любая небрежность, допущенная по отношению к нему, обернется против меня. Предательство отца — не огорчение вроде проигрыша любимой футбольной команды, а настоящее потрясение. Сейчас моего мальчика кидает из стороны в сторону: презрение к отцу, жалость ко мне, желание быть, а не казаться взрослым и проскальзывающий страх в глазах: «А что будет дальше?» И я без суеты и тоном человека, уверенного в будущем, сказала:

— Твоя задача сейчас только одна: оставить проблему развода на меня и твоего отца, а сам продолжай учиться и готовиться к ЕГЭ. На этом точка. Твой отец зарабатывал всегда больше меня, но я обычно воспринимала это очень спокойно, потому что он никогда не упрекал, а, напротив, считал, что это в порядке вещей. Он много чего наговорил на днях: в гневе на мою неуступчивость, в обиде на то, что ты заступился за меня, даже от отчаяния, что никак не может повлиять на нас с тобой! Только, видишь ли, твой отец никогда не поставит тебя в такую ситуацию, чтобы ты нуждался... Вадим оказался предателем по отношению ко мне, а для тебя он останется отцом. Любящим.

Не была я уверена в том, что говорю, потому что идиотизм Вадима — смена замков, не говоря уже о том, что он забрал мою обувь, — стал для меня неожиданностью. Но пока я еще могу, сдерживая собственную злость на мужа, я буду выстраивать в глазах сына образ любящего отца, пусть и запутавшегося в измене и глупости.

Не могла определиться и в том, позвонить ли мужу и потребовать вернуть мою обувь, а также сообщить, что адвоката Ахтырского ожидает проверка в полиции в связи с тем, что он сменил замки в квартире, которая принадлежит еще и его жене и несовершеннолетнему сыну. Мне было страшно разговаривать с ним даже по телефону: а вдруг я услышу щебетание Веры, которая рядом с ним? Боже мой, да я боялась даже услышать его сбившееся дыхание, потому что могла подумать только одно… Он спал с нами обеими. Пропади он пропадом! От брезгливости я даже зажмурилась.

Я и впрямь вздрогнула от звонка. Мои страхи были напрасны, я очень спокойно ответила Вадиму:

— Слушаю!

— А ты начала с главного, как я понимаю! Пытаешься настроить против меня мою же мать? Так вот, Полина, квартиру в Геленджике ты не получишь! Не пытайся прикрываться сыном, сын через год упорхнет в самостоятельную жизнь, так что ему эта квартира и не нужна! Эта квартира моих родителей! Ро-ди-те-лей!

— Когда мы ее покупали, твой друг Лемешев проходил по делу о мошенничестве, и ты опасался, что он потянет за собой и тебя. У нас была договоренность, что покупателями квартиры выступят твои родители. Я прошу сейчас восстановить справедливость: а по справедливости половина квартиры — моя. Но мне она не нужна, просто отдай ее сыну.

— Не впутывай моих родителей!

— Тогда я оспорю сделку! — выпалила я, осознавая, что ничего не добьюсь в суде.

— Попробуй, а я посмотрю на это.

— Я хочу, чтобы у Юрки была недвижимость, тогда купи ему другую квартиру.

— Он на отца будет бросаться с кулаками, а я ему — квартиру на блюдечке? В нашем с тобой имущественном споре будет только двое — ты и я. Только ты не жди пощады, Полина!

— А-а-а, — ответила я. — Значит, забрать мою обувь и поменять в квартире замки — это твой способ мести жене?

— Это только начало, детка.

Вот это Вадим… «А вышло так: ты просто враль, и вся игра твоя – дешевая».[1]

Какие «красные» линии мне обозначить, если Вадим четко определил: мы в состоянии войны? Мне нужно вывести из-под удара сына, пока муж не придет в себя. Свекровь мне не помощник: мою просьбу позаботиться о будущем Юрки она восприняла как посягательство на имущество сына. Она и Николай Сергеевич никогда не останавливались в этой квартире, но подарить ее Юрке, в их понимании, значит подарить мне. Квартирный вопрос никогда еще никого не сдружил.

[1]Б. Ахмадулина «Я думала, что ты мой враг».