Глава 2

Дома застаю Умиду. Она убирается у меня дважды в неделю с тех пор, как у меня перестало хватать на это сил. Не помню, по какому графику.

Понедельник, пятница?.. Всё это для меня давно слилось в один долгий, нескончаемый поток, где не имеют значения ни день недели, ни время суток

- Какой сегодня день? – спрашиваю её, проходя в гостиную.

На вид ей лет двадцать-двадцать пять.

Умида стоит посреди гостиной на дорогом дизайнерском ковре с выключенным пылесосом и с повязанными пестрым платком волосами. Смотрит на меня, как на призрака.

- Читверг, – отвечает, почему-то пожимая плечом.

- А ты по четвергам приходишь, да?

- По-разному, – щебечет девушка. – Как позовут, так и прихожу.

- А я тебя звала, да? – я не издеваюсь над бедняжкой. Я правда не помню.

- Нет, меня не ви зовёте, меня ВитАндреевна зовет.

- ВитАндреевна? – переспрашиваю, подойдя к краю лестницы. Хочу подняться к себе, прилечь, поспать, пока никого нет.

- Волошина ВитАндреевна, – удивленно округляет глаза, хотя я с опозданием, но всё же сама догадываюсь, что это она о моей Виолетте. - Она такая заботливая! Все спрашивает, как у вас дома, все ли чисто, не тяжело ли вам. Переживает за вас.

Умида – её работница. Начала ходить ко мне незадолго до того, как маму ударил второй инсульт, после которого та окончательно слегла.

- Да, – говорю вслух, а окончание фразы уже произношу в уме: «Она такая...»

В комнате даже не раздеваюсь – прямо в одежде падаю на застеленную кровать и отключаюсь. И мне не мешают ни звуки пылесоса, ни привычная болтовня Умиды с роднёй по громкой связи. Я всего этого просто не слышу.

Я проваливаюсь в тяжелый сон без сновидений, как в черную бездну.

Не спасительный, не дающий сил – просто выключающий меня из реальности.

Меня будит тишина. Давящая, абсолютная. Пылесос умолк. Значит, Умида уже ушла.

Я лежу и не двигаюсь, слушая эту тишину. Она густая, гнетущая, и в ней так же трудно дышать. С трудом перекатываюсь на кровати и заставляю себя встать. Спускаюсь в гостиную.

В доме идеально чисто. Пахнет лимоном и сандалом. Иду на кухню – на столешнице - крафтовые пакеты с логотипом ресторана. А в них контейнеры с едой. Потому что ни готовить, ни заказывать готовое доставкой у меня тоже нет сил.

Но еда в моем доме есть всегда.

И это тоже Виолетта постаралась. Мысли плывут медленно, вязко, как в сиропе.

«Она такая заботливая...»

Да. Заботливая. Она думает обо всем. О моих родных. О моем душевном состоянии. О чистоте моего дома. Она юдержит на своих плечах мой разрушающийся мир, пока я не могу.

Чувство вины снова расползается по телу, концентрируясь тупой, уже привычной болью в солнечном сплетении. Я обуза. Для мужа, для дочери и даже для своего психотерапевта, которой приходится нанимать мне уборщицу. Тут же отмахиваюсь: Вита не мой врач, она моя подруга. Я бы поступила так же, если бы...

- Мамуль, я дома. – слышится вдруг из прихожей. Пока выхожу из кухни, Света уже летит вверх по лестнице на второй этаж, так что я вижу лишь её светлые локоны и серый рюкзак, висящий на сгибе локтя.

Иду следом.

- Зайка, а где был рюкзак? – спрашиваю в спину.

В школе оставила, представляешь, – тараторит дочь, залетает в комнату, поворачивается ко мне и, придерживая дверь, виновато пожимает плечами.

Бывает...

Смотрю на Свету и понимаю, как я по ней соскучилась.

- Внимательнее в следующий раз, – тянусь рукой к её щеке, но не успеваю – она разворачивается, дверь захлопывается, неприятно стукнув мне по костяшкам. По кисти волной расползается боль.

Я стою перед закрытой дверью комнаты дочери, потирая ушибленные пальцы. Я не стучу, не хочу нарушать ее границы.

Ее мир кажется сейчас единственным чистым и незапятнанным болью – хочу, чтобы так и оставалось.

На подкорке понимаю, что атмосфера в доме нездоровая, но мне не хватает ни сил, ни воли что-то с этим делать. Какая-то полнейшая апатия накрыла меня и не отпускает, как бы я этого не хотела.

Да, это жизнь.

Да, люди болеют.

Даже самые любимые люди, без которых сложно представить эту жизнь. И на этот раз у нас было достаточно времени, чтобы принять неизбежность необратимой потери. Но боль от этого не меньше. Горе от этого не меньше. Скорбь, черт бы её побрал, от этого не меньше!

И с этими мыслями я пытаюсь примириться.

Тошно от самой себя. Нельзя так.

Знаю, как нужно.

А как добиться этого – не знаю.

Спускаюсь на кухню, чтобы перекусить. Рассматриваю содержимое пакетов с едой. Всё утонченное, деликатное, как и сама Виолетта. Всё подписано: обед, ужин, перекус. Все сбалансировано.

И всё какое-то бездушное.

Не хочу.

Вспоминаю, как мама учила меня готовить. Как мы с Димой летели на запах, забывая об играх, чтобы поскорее начать уплетать мамины тефтели с воздушным картофельным пюре на сливках.

Память накрывает с такой силой, что я прислоняюсь к холодной дверце холодильника, чтобы удержаться на ногах. Я снова маленькая, стою на табуретке на маминой кухне. Она направляет мои руки, учит месить фарш с луком и хлебом. «Главное – любовь, Верунь. Без этого любое блюдо – безвкусное».

Наверное, именно этого мне не хватает во всех этих идеальных контейнерах.

Достаю сотейник, кастрюли, включаю плиту. Звук шипящего масла кажется самым громким и живым звуком в этом доме за последние месяцы.

Я размораживаю, мешаю фарш, чищу и нарезаю лук, картошку. Делаю все неторопливо, как в замедленной съемке. Но я делаю это сама. И в этот момент я будто снова чувствую себя живой. Той, что была раньше. Веселой, активной, деятельной.

Света забегает и тут же замирает на пороге кухни, замечая меня у плиты. Ее глаза округляются от изумления.

- О! А что это? Мы что, сами готовим? – в ее голосе мелькает неподдельное, почти детское удивление. – А что, Вита сегодня ничего не прислала?

Простой, казалось бы, вопрос комом застревает в горле. Видимо, для дочки стало нормой, что о нас заботится кто-то другой.

- Прислала, – тихо говорю я, накрывая крышкой сотейник. – Но я захотела сегодня приготовить ужин сама.

Света пожимает плечами и уносится к себе, снова уткнувшись в телефон. Ее интерес иссяк так же быстро, как и появился.

Чуть позже приходит Дима.

- Вер? Я дома! – раздается из прихожей его голос.

Лязг ключей.

Приглушенный стук дверцы обувницы.

Замираю, прислушиваясь к знакомым звукам...

- Ух, а что это так пахнет? – он заходит на кухню, снимая на ходу пиджак. Подходит сзади, осторожно обнимает меня за талию и заглядывает в сковородку. – Тефтели? Вер, как давно мы их не ели, да?

Мое сердце на секунду замирает от ощущения дежавю и от крошечной искры нормальности этого момента. Поворачиваюсь к нему, впервые за долгое время не думая ни о чем тревожном – просто смотрю ему в глаза.

Молчу, боясь спугнуть этот морок.

Он целует меня в висок, и я уже собираюсь спросить, как прошла его пресс-конференция, но его следующая фраза падает на меня бетонной плитой:

- Зачем же ты напрягалась, Вер? Вита же обо всем позаботилась. Ты должна силы беречь.

Его лицо смягчено усталой улыбкой.

Его голос полон искренней заботы. И он, кажется, не замечает, что его слова прозвучали, как приговор.

Я отворачиваюсь к плите, чтобы он не видел, как у меня подкатывают слезы. Это глупо, но я чувствую себя абсолютно отвергнутой. Чужой на собственной кухне. Потому что в глазах моего мужа и дочери моя попытка вернуть хоть каплю себя, своей жизни – это ненужное, бессмысленное напряжение.

Садимся ужинать. Тефтели получились как у мамы. Но я чувствую не их вкус, а лишь тяжелый, липкий сгусток обиды и одиночества где-то в груди. Дима ест хоть и с аппетитом, но молча. Света не стала есть их вовсе – выбрала что-то из контейнеров Виты и уткнулась в телефон, отвлекаясь лишь на то, чтобы накалывать на вилку кусочки овощей из салата.

Я сижу за столом своей семьи и чувствую себя призраком.

И в этой гробовой тишине раздается звонок моего телефона, оставленного на подоконнике.

Поднимаюсь, с трудом передвигая одеревеневшие ноги. Подхожу к окну.

- Алло? – никак не могу привыкнуть, что этот тусклый, бесцветный голос принадлежит мне.

За стеклом – темный декабрьский вечер.

- Вера Николаевна? – звучит в трубке. – К сожалению, Мария Степановна скончалась полчаса назад. Примите наши соболезнования.

Я не знаю, что ответить. Я просто стою и, не моргая, смотрю в черное зеркало окна, в котором отражается мое бледное, пустое лицо и теплый, уютный свет моей кухни.

- Мама? – слышу взволнованный голос Светы.

- Бабушки не стало. - Говорю совсем ровно, без единой эмоции, одним выдохом.

Мир не рушится. Превращается в стекло.

А я стою по эту сторону этого непробиваемого стекла и вижу сквозь него тарелку с тефтелями, лицо дочери со сдвинутыми бровями, и лицо мужа, на котором скорбь и...

Облегчение?