Глава 38

Три месяца спустя.

Почему-то я думал, что мы увидимся в суде, но Вера не пришла на заседание. Отправила вместо себя Зайцева. И он в очередной раз мастерски исполнил свою партию.

Защита Волошиной была бессильна.

Собранные доказательства, дублирующиеся рецепты, свидетельства домработницы Умиды, Власова, провизоров онлайн-аптек, где по её же рекомендации покупались препараты. Потому что, как выяснилось, в этих аптеках ПКУ велся довольно формально, особенно для постоянных клиентов.

Ведь, к сожалению, для многих закон и этика - пустой звук, а правила для того и существуют, чтобы их нарушать...

Зайцев умудрился даже найти несколько бывших пациенток Виты, которые рассказали, как попадали к ней по рекомендациям других блогеров, не догадываясь, что это была просто оплаченная реклама.

Каждая со своим запросом, конечно. И все, как один, говорили, что поначалу терапия помогала, а потом это превращалось в бесконечное переливание из пустого в порожнее с таким же бесконечным вытягиванием денег.

Да, их всех связывал один общий фактор – все они были довольно состоятельны и могли позволить себе услуги топового психолога, коуча, психотерапевта... Не богаче моей Веры. Но явно умнее меня, раз смогли распознать в ней мошенницу и вовремя уйти...

Я ждал, что и на меня заведут дело о клевете, несмотря на то, что шоу не вышло в эфир. То ли потому, что в моих словах не усмотрели состава преступления, то ли Вера дала команду не трогать. Но ко мне не пришли. Поэтому в этом разбирательстве я был лишь свидетелем.

С учетом тяжести и количества совершенных преступлений, их характера и отсутствия смягчающих вину обстоятельств, по совокупности всех статей Волошиной вынесли наказание в виде лишения свободы сроком на 14 лет с отбыванием наказания в исправительной колонии строгого режима с лишением лицензии и права заниматься профессиональной деятельностью в сфере медицины после освобождения.

Я ждал, что Волошина будет возмущаться, кричать, но она почему-то молчала всё заседание, смотря куда-то в сторону, а под конец просто ухмыльнулась, бросив:

«И тут меня нашла, чертова пыль»...

- Пап... – Света льнет ко мне, бледная, худая.

Уже третий месяц она не может нормально есть. Врачи говорят – на нервной почве развилось тревожное расстройство. Но дочь отказывается от лечения, потому что главным пунктом является работа с психотерапевтом.

Света панически боится их теперь.

Она с трудом сдала выпускные экзамены.

Она отказалась от мечты стать психологом.

Всё, чего она хочет – повернуть время вспять. Забыть всё, что случилось. Всё, что она наговорила матери.

Хочет пойти к Вере и попросить прощения, но не находит в себе решимости, потому что сама себя простить не в силах.

Не представляет, как смотреть матери в глаза. И взяла с меня слово не пытаться вызвать в Вере жалость, не рассказывать...

Но каким-то чудом нашла сегодня в себе силы пойти на заседание и тоже дать показания. - Пойдем в бабушке...

Сегодня полгода, как ее не стало.

Июнь.

Все вокруг цветет и зеленеет с каким-то наглым, не знающим пощады жизнелюбием. Природа воскресает, а наш мир все еще лежит в руинах, припорошенных пеплом того, что я когда-то считал своей жизнью.

И что теперь?..

Не жизнь, а отсчет времени. Как срок, отмеренный мне за преступление, которого не совершал, но в котором виню себя каждую секунду. Не по статье Уголовного кодекса – по статье собственной совести. Волошина хоть получила свой срок, но мое наказание куда страшнее. Мне предстоит с этим жить.

Паркуемся.

Идем по тропинке, издали замечая знакомый участок с черной гранитной плитой. С фотографии на меня смотрит мама. Смотрит спокойно, с той самой материнской любовью, в которой я посмел усомниться.

Я опустился на колени, касаясь ладонями холодного камня. Трава вокруг подстрижена, лежат свежие цветы. Сегодняшние.

Вера. Кто же еще? Она приходит сюда, я знаю. Но и здесь мы до сих пор ни разу не пересеклись.

- Прости, мам... – выдыхаю я в очередной раз вместо приветствия, всё еще надеясь, что станет легче.

Но нет, легче не становится...

Да и просить прощения бесполезно. И бессмысленно. Ничего нельзя исправить. Ни её смерти, ни того, что я не увидел, не понял, не защитил их. Ни маму, ни Веру, ни даже Свету. Я сам привел Волошину и позволил влезть в нашу жизнь и методично разрушать всё, что мне дорого.

Света ничего не говорит. Но судя по тому, как она морщит лоб, как заламывает пальцы и поджимает губы, весь диалог она ведет в своих мыслях, к которым я никак не могу пробраться, чтобы хоть чем-то помочь дочери.

Запрокинув голову, смотрю на питерское небо, подернутое легкой дымкой. В детстве мне казалось, что на кладбище всегда должно быть пасмурно и грустно. А сегодня солнечно, и поют птицы. Миру нет дела до нашей трагедии. Он просто живет дальше.

Домой едем молча.

Тишина напрягает до спазмов в мышцах. Понимаю, что еще немного – и я потеряю еще и дочь. Понимаю, что Вера бы нашла выход. Но Света просила молчать.

И я молчу.

Чувствую себя не мужчиной, а тряпкой. И от этой мысли передергивает.

- Милая, поедем в твой любимый ресторан. Закажем, как ты любишь, поке, роллы, сашими – что захочешь!

Света лишь сдавленно стонет и отворачивается к окну. И только тогда до меня доходит, что за гребаную чушь я только что сказал.

Эти блюда для неё заказывала Волошина.

И стоит мне об этом подумать, как дочь сгибается пополам, и её вырывает желчью прямо на ступни и коврик.

- Света! – вскрикиваю, на автомате оценивая обстановку на дороге.

Выруливаю на обочину.

- Господи, милая. Как быть? Что делать? Скажи, как тебе помочь?

- Пап, – хрипит практически бесшумно, – отвези меня в больницу.

Пробиваю в навигаторе адрес ближайшей больницы. И по иронии судьбы везу дочь туда же, куда полгода назад привез мою Веру. Логично. Ведь кладбище, где похоронена мама – тоже близко к нашему бывшему дому в Павловске.

Как в дежавю, на руках заношу в приемную в этот раз Свету. Она так слаба, что не может даже ухватить меня за шею – едва держится за ткань рубашки.

Свету забирают.

Оставшись один, вынужденно признаюсь самому себе, что я не справляюсь. За эти долгие три месяца я окончательно опустошил себя, стараясь вытащить дочь из этого состояния. И с ужасом осознал, что моя Вера жила в таком аду три года!

А после появления Волошиной и её проклятого «лечения» не сломалась окончательно, не свихнулась на самом деле, пока я был слишком занят собственными комплексами, своей ущемленной мужской гордостью, своим наваждением, подпитываемыми речами этой змеи.

Она выжила.

Но как она это делала?

Потому что я, бл*ть, на грани! Я уже не вывожу в одиночку.

А мне еще эфир вести на местном кабельном – в единственном канале, куда меня согласились взять на новости после увольнения с федерального. Пока на испытательный срок. Во всех остальных меня развернули. Не знаю, есть ли в этом заслуга Зайцева, но я даже рад. Пусть это будет моим наказанием. Заслужил по полной!

- Соколов! – раздается в приемной.

Ко мне подходит медсестра. Кажется, та же, что и тогда.

- Я.

- Анамнез надо собрать, ваша дочь не в состоянии что-то озвучить. Вы сможете? Хотя, лучше бы, мать, наверное. Они лучше знают...

Звучит как приговор. И как шанс!

Звоню Вере. К моему удивлению, она отвечает. От звука её голоса в трубке на миг сбивается дыхание. Как долго я её не слышал…

Сглатываю.

Рассказываю.

Через минут двадцать наблюдаю со своего места, как Вера заходит в приемную. Находит меня взглядом.

Чуть ускорив шаг, идёт ко мне. Она одета просто – джинсы, футболка. Как будто она только что сидела под своим дубом и пила любимый чай, пока её не прервал мой звонок. Никакого макияжа, никаких дорогих украшений. Но в ней такая сила, такое достоинство, что на её фоне я чувствую себя нищим попрошайкой. Мальчишкой с Бассейной, волей случая оказавшемся в мире роскоши. Что, по сути, недалеко от правды. И дело не в деньгах...

Мы не успеваем поговорить – к нам тут же подходит медсестра. Странно, но Вера очень тепло её приветствует, приобняв за плечи.

- Лена, как моя дочь? – спрашивает она.

- Слаба, у неё истощение, обезвоживание.

Вера бросает на меня презрительный взгляд.

- Я должна была знать.

- Она сама просила не говорить, – оправдание звучит так же жалко, как и моё нынешнее состояние. Мне бы было легче, если бы Вера набросилась на меня с упреками. Но она уходит вслед за медсестрой. А я остаюсь. Провожаю их взглядом до того момента, как за ними закрывается дверь. Прислоняюсь затылком к прохладной больничной стене. До того, как закрыть глаза, замечаю направленные на меня любопытные прищуры.

Шушуканья.

Даже тут.

Всё еще узнают, конечно. Но уже по другому поводу.

Слишком много шума наделали моё увольнение, разоблачение Волошиной и вся та грязь, которая полилась в соцсети после. Моё имя полоскали все, кому не лень. Со всех утюгов вещали о том, как популярный ведущий Дмитрий Соколов стал жертвой мошенницы, преступницы и охотницы за сокровищами. Ток-шоу, криминальные хроники, медицинские сводки, чертовы блогеры...

Кто-то даже не поленился и провел собственное расследование, взломал облако Виолетты и нашел там то самое фото с курорта, которое, как выяснилось, заказала она сама, чтобы подстегнуть повестку.

Что также подтвердил на суде Гринберг, на которого вышли люди Зайцева, пока тот копал по моей просьбе просторы интернета. А я в очередной раз доказал звание оленя года, думая, что это были происки завистников...

Хотя в одном я оказался прав – из канала меня действительно хотели выдавить, чтобы поставить на моё место Стрижака. Уж не знаю, за какие заслуги. Но то шоу было их с Федором замыслом. Как мне донесли сочувствующие из программной дирекции, к мысли о том, чтобы делать про меня выпуск, их навёл как раз Фёдор. Полностью то шоу мне так и не удалось увидеть, но Тамара Ивановна при прощании поделилась, как слышала слова Федора о том, что после такого позора я добровольно уйду с канала.

Тогда я чувствовал, но не понимал до конца, а теперь ясно вижу – они сыграли на моём страхе потерять работу и на тщеславии Волошиной, для которой оказаться героем даже такой передачи на телевидении воспринималось как ступень к славе. Но они даже не представляли, что копали не под меня, а под главного акционера. В итоге и сами оказались без работы. Как говорится, не рой другому яму.

- Я заберу Свету домой, когда её выпишут. – сообщает мне Вера, вернувшись. Бледная. Белки глаз покраснели. Она плакала.

Хочу коснуться жены, притянуть к себе, успокоить, что все будет хорошо, мы справимся, вытянем дочь. Но она не позволит, я уверен. Поэтому просто спрашиваю:

- Она согласна?

- Она не в том состоянии, чтобы принимать решения.

- Да, ты права. – соглашаюсь. – Так будет лучше.

Смотрит на меня внимательно, морщится. Она выглядит встревоженной.

- А ты, пожалуйста, возьми себя в руки, Дим. Ты нужен Свете, и… – делает паузу. И моё сердце тоже замирает. И почему-то мне кажется, что она сейчас скажет "мне". Привычным жестом обнимает себя за плечи, выдыхает: – И о маме подумай. Здесь она помучилась. Пусть хоть там будет за нас спокойна.

Да. Просто кажется.

- Вер, сегодня был суд, ты не пришла. Почему?

- А должна была?

- Ну я думал...

- Там и без меня все прошло, как надо.

Зато у меня без неё всё рухнуло. За всем показным лоском, который я так старательно наносил, как оказалось, скрывалось закомплексованное существо, которое так и не смогло выбраться из своих детских обид. Гордость, гордыня, эго...

А чем это всё было подкреплено? Какого-то черта я возвёл всю эту шаткую, без фундамента, конструкцию в ранг кумира, идола?! И принес этому идолу в жертву всё, что имел. И теперь, стоя на руинах, наконец отчетливо вижу, чего на самом деле стою.

Ни-че-го!

Ведь подлинная гордость, настоящее величие не кричит о себе. Она просто есть – как фундамент дома, как ствол векового дуба. Это чувство, что ты не зря прошёл свой путь, что твой труд, твоя честь, твоя верность – это камни, из которых сложена крепость твоего «я». И ты стоишь на этой твердыне, глядишь на пройденную дорогу, и на душе у тебя светло и легко. Это гордость.

Но есть и другая её ипостась. Гордыня.

Та, что начинается с шепота: «Ты лучше, чем им кажется. Ты достоин большего». И ты веришь этому шепоту. Сначала ты ставишь себя на пьедестал в собственном воображении. Потом требуешь, чтобы и другие увидели тебя на нём.

То, что увидела во мне Волошина. Куда смогла посеять зерна своей грязной лести, игры, на которую я повёлся и позволил ей влезть в мою голову, мои мысли, мою волю.

Сам. Всё сам...

Одна – корень, перерастающий в мощный ствол. Другая – сорняк, который душит, убивает, уничтожает... Плохо лишь, что признал я это слишком поздно. И ценой всего, что имел.