Пятнадцатая глава

Дорога ложилась под колёса, принимая шорох шин. Лента без конца, дорога без начала и конца… Дачу недалеко от Звенигорода получил от академии наук мой прадед по маминой линии в далёкие предвоенные годы за выдающиеся заслуги. Дом строили и перестраивали несколько раз. Участок раздробили, выделив часть моему дяде, отчекрыжив изрядный кусок земли в начале девяностых. Дом остался нам. Когда был жив отец, мы утепляли это строение. Но в целом он так и остался деревянным особнячком с мезонином и резной террасой. Мама копошилась там понемногу, реставрируя дубовые двери от слоёв краски и покрывая их лаком. И стояла насмерть, запрещая нам с братом какие-либо манипуляции со столбиками террасы. К огородничеству у неё совсем не было склонности. Как-то случайно у нас выросли на участке кабачки, и это было выдающееся и запоминающееся событие. Но на пятачке земли, что примыкал к дядиному забору у нас росла дикая смородина. И вечерами после знойного летнего дня смолистый запах смородинного листа плыл над домом. Запахом детства и свежести запомнились вечера бесконечных каникул. Я любила дачу. Место моего счастья. А мама в последние годы жила там постоянно несмотря на отсутствие газа и современных удобств. Зимой, особенно в последние годы, приходилось откапываться. Да и топить дровами удовольствие сомнительное. Я любила дачу. Но каждый раз, встречаясь с мамой, пыталась уговорить её вернуться хотя бы на зиму в квартиру. Мой брат младше меня на девять лет. Он родился почти в день смерти папы. Маму увезли тогда с преждевременными родами. К счастью, успешными. Но, к сожалению, она очень сильно тосковала и далеко ушла в своём горе за отцом. С малюткой Сашенькой занималась большей частью бабушка. Мама, несмотря на психотерапевтов, так до конца и не отгоревала. Она до сих пор живёт в основном прошлым. Не могу сказать, что к детям мама равнодушна, нет, конечно! Но в ней будто выключили свет с уходом папы. А брат уехал учиться в далёкую Австралию. Три года уже прошло. Осталось немного, и он должен вернуться. Ждём и надеемся на встречу. Чтобы обеспечить его учебу, мама продала бабушкину квартиру. Так что мамина трёшка в Сокольниках – это, считай, наше последнее жильё. Такие мысли воспоминаниями и тенями скользили по краю моего сознания, пока я добиралась до нашего домика. Я старательно отгоняла от себя образ самодовольного мужа. Не в силах я сейчас. Вот позвоню Анне-адвокату, и с ней, из дальнего угла участка без Милочки рядом всё обговорю! А сейчас – не время и не место! Подъезжая к Звенигороду, тормознула и, свернув на знакомый просёлок, остановилась. Высвободила Милочку из пут детского кресла. Если пройти буквально десяток шагов, то пролесок расступится и откроется великолепный вид на холмы и блестящую ленту реки. А чуть правее, между соснами, а знаю, притулилась неприметная скамейка. Для таких, как я. С возвышения просматривался вдали белокаменный красавец-монастырь, радуя небо золочёными куполами. Мне кажется, что невозможно, имея сердце, не почувствовать родную прелесть этих мягких холмов и темнеющих лесов. Не проникнуться покоем и тихой радостью этого места. Милочка деловито уселась на лавочке, болтая ногами и с удовольствием, выпила глоток сока, что я приволокла с собой. Солнце царапало краешком горизонт, и далёкие тяжёлые облака серо-синими всполохами перечёркивали его жаркий шар. Золотистые, и немного розовые лучи окрашивали жемчугом белые стены монастыря, постепенно сгущая краски. И вот уже алым расчерчено небо и сияет вдали огнём высокий золотой купол, а изгибающаяся река делится с миром отсветом солнечного серебра. Торжествующим аккордом завершается этот длинный день, вселяя надежду. – Ну что, пойдём в машину? – спросила малышку, больше для себя, чем для неё, обозначая действие. – Ещё минуточку, мам! Подождем последний лучик! – попросила Мила, а я удивилась. Надо же! Помнит, как мы с ней вместе провожали солнце здесь в прошлом году! – Ты долго добиралась! – встретила мама упрёком, а на мои поднятые в удивлении брови объяснила: – Звонил Илья, предупредил, что вы приедете к вечеру. Я нагрела воды для душа. Проходи, скорее. Комаров напустишь, – скороговоркой говорила мама, встречая нас на пороге. Дочка была уже квёлая. Устала. Второй день у меня ребёнок не понять в каком виде! То с няней, то вообще… Немытый и некормленый толком! После всех хлопот мы сидели с мамой за вечерним чаем, и я рассказывала. А мамочка слушала и смурнела всё больше. – Ты точно уверена в разводе, дочь? – спросила она, укладывая свои ладони поверх белой льняной скатерти. Я зацепилась взглядом за тканый рисунок, создаваемый переплетением нитей, и вздохнув, чтобы не расплакаться, ответила согласием. Конечно, уверена. – Мама, я сейчас, оглядываясь на нашу с Ильёй жизнь, не понимаю, как я раньше не замечала! Это ведь было очевидно, что у него ещё одна семья! Всё, буквально всё говорило, нет, кричало об этом. И только я, словно слепая, не замечала. Просто дура, влюблённая дура! – всё-таки всхлипнула, прижимая к лицу салфетку. Мама пересела ко мне на диванчик и обняла, как в детстве. И я заплакала, наконец-то слезами вымывая свою боль. – Я чувствую себя такой униженной, мама! Такой разбитой! Выброшенной. Мамочка, я такая уязвимая и ранимая теперь! И я такая ду-у-у-ура! Практически выла, упираясь лбом в родное плечо, всхлипывая и дрожа. – За что, мама? За что так со мной?