Двадцать первая глава

Белый потолок. Светлые стены. Пикающие приборы. Гулкая и напряжённая тишина, как при заложенных ушах. Будто ватные, приглушённые звуки. Сознание плавало ещё в киселе неосознанности. Плохо концентрируясь на предметах и реальности. Я не то что бы не понимала, «кто я», нет. Скорее, мое «я» было больше моего тела. Я бессмысленно переводила расфокусированный взгляд с одного шва между плитами потолка на другой, не останавливаясь, не цепляясь сознанием за что-нибудь. Невероятным усилием чуть сдвинула голову вправо, и тут же писк зазвучал громче. Противно вкручиваясь буравчиком в висок. Койка, на которой я лежала, стояла первой у окна. Сквозь стекло на меня смотрело безразличное и усталое небо, одиноким облаком разбавляя высокую ясную синь. Холодно. Как же мне холодно! Я смутно помнила, как тёплый и ласковый свет встретил меня там, когда я осела у машины. И как хорошо мне было в нём. Так легко и свободно. Так необременительно. Словно попала домой. А очнувшись здесь, на холодной койке, почувствовала себя обманутой. И в первое мгновение, в самое первое, я больше всего хотела вернуться обратно, назад. В тот любящий меня свет и состояние свободы. Моргнула, пытаясь сфокусироваться на переплетении рамы окна, зацепиться за реальность и окончательно очнуться. Похоже, я в реанимации, и был наркоз. И не было никакого светлого тепла – это мой галлюциногенный бред. Наркотический сон. И меня накрыло. Я помнила, как осела у машины и как горячая кровь текла по ногам. При таком раскладе шансов, что ребёнок не пострадал, я понимала, почти нет. Но всё же, всё же глупая надежда теплилась где-то под сердцем. А вдруг? На усилившийся писк ко мне заглянула медсестра. Я не рассмотрела её лица, оно расплывалось перед глазами. Женщина что-то сказала, но я не смогла понять её слов. Прикрыла на минутку веки, а когда открыла, то рядом со мной на стуле сидел пожилой усталый врач и отчитывал сестричку за плохой уход за мной. Он взял салфетку, и сам обтёр мне лицо. Промыл глаза и рот нежными, но уверенными движениями. Ребёнок? Хотела спросить, но вместо слов из горла выходил лишь сип. – Тише! Вам не следует сейчас пытаться говорить. Дайте себе время выйти из наркоза. Вы потеряли много крови. Операция прошла успешно. Матку удалось сохранить, – врач помолчал и добавил уже другим, отеческим тоном. – Всё у тебя, девочка, ещё будет. Ты жива! Он ещё что-то говорил и говорил, а я закрыла глаза, чтобы не видеть. Желательно никого не видеть. Как же холодно! Смысл моей жизни, единственная цель моего существования на этой земле, продление рода и рождение детей, сохранение жизни… я бездумно и безответственно профукала. Я виновата. Одна! Это моя ноша. Время противной патокой закрутилось и затянуло в небытие. Следующий раз я очнулась уже более осознанно. Зрение удалось сфокусировать, и, пока я проходила в себя, подошёл врач. Он что-то говорил, я не могла разобрать. Сестра смочила мне губы, и я смогла спросить наконец-то, чтобы убедиться окончательно: – Ребёнок? – Эмбрион был нежизнеспособен. Скорее всего, генетические отклонения. Вы проходили обследование УЗИ? Скрининг? Сдавали анализ? Звонкие слова падали, как стеклянные шарики. Отскакивали от кафельного пола, от стен. Множились в переплёте оконных рам. – Вы меня слышите? – чуть громче проговорил врач, продолжая, – странно, что этого не произошло на неделю раньше. Мы возьмём расширенные анализы и на инфекции тоже. Сосредоточилась на докторе и постаралась ответить: – Я узнала о беременности на днях. Мой гинеколог назначил анализы и обследования, но я ещё не успела ничего. Собиралась после выходных, – вначале сипло, а потом почти нормально проговорила я. И задумалась. – Получается, моё долгое купание в реке, переохлаждение и затем падение не является причиной выкидыша? Ребенок был обречен? – невольно вслух проговорила мучающий меня вопрос. – Падение? Да, уверен, именно падение спровоцировало неизбежный процесс. Не волнуйтесь. Восстанавливаетесь. Обычно отторжение случается немного раньше. Но бывает задерживается и до двенадцати недель. Большинство женщин и не подозревают о ранних выкидышах по генетической несовместимости. Это не приговор. Нередкое явление. Плохо, что потеряли много крови, но это тоже восстановимо. Хорошо, что вовремя попали к нам. Думаю, вам нужно будет пройти лечение. Совместно с супругом, – спокойно говорил врач. – Что вы имеете в виду? – до меня не сразу дошло, что он мне говорит. – Давайте дождёмся результатов анализа, – врач успокаивающе похлопал меня по руке. – Доктор, прошу, скажите, что вы подозреваете? – разволновалась я и попыталась приподняться. – Инфекции. Ваш врач должна была взять анализы. Прозвучало приговором. Ярость. И злость. Стеной огня выжгли во мне мои моральные терзания. Почти все. О да! Я точно живая! Очень, очень живая! – Но… – я закрыла ладонями лицо и глухо произнесла, – спасибо. Это ужасно. Как такое могло… Стыд-то какой! Вот подлец! – Всё лечится, не волнуйтесь. Берегите себя. Мы переведём вас в палату утром следующего дня. Пока понаблюдаем здесь, – проговорил доктор, вставая. – Я могу просить вас? Дело в том, что я развожусь с мужем. Он против и готов идти поперёк закона. Просьба все финансовые и организационные вопросы, проговаривать со мной… – Не волнуйтесь. – перебил меня врач и улыбнулся, – хоть в реанимации не думайте о заботах. Всё хорошо. Отдыхайте. И ушёл.