Сороковая глава

Приближалась осень, вечерами принося прохладу. Да и утром теперь всё сложнее нырять в холодеющую с каждым днём воду реки. Заканчивалось лето, и пришла пора завершать нашу дачную жизнь. Город ждёт. И его ритм уже стучится мне в виски. Тем более, что ремонт в квартире подходил к концу. Ещё неделька, и можно въезжать. Мама на удивление спокойно пережила известие о разрухе в квартире. Только кивнула, соглашаясь, и произнесла: «Вот и правильно». Оно и понятно. Сейчас моя мамочка увлечена совсем другими переживаниями. Судя по тому, что она стала периодически зависать посреди разговора, ходить, не расставаясь с телефоном, и расцветать, получая сообщения, её роман сейчас переживал острую стадию влюблённости. Вот и теперь, за завтраком, мама мечтательно смотрит в окно невидящим взглядом, а если присмотреться, её глаза сияют внутренним тёплым светом, согревая вокруг всё, что попадает в поле зрения. Даже меня. А я… Что я? Я как бы застыла в безвременье. Устоявшийся режим и образ нынешнего существования меня вполне устраивал. Думать о будущем не хотелось. Каких-либо планов строить тем более. Я жила теперь одним днём. И желательно, чтобы этот день был невыразимо скучным. Потому что в скуке и в привычке есть уверенность в постоянстве. В верности выбранному пути. Надёжности этого мира. – Викусь, я должна тебе сказать… – начала говорить мама и замолчала, смутившись. После вздохнула и продолжила решительно, – вот! Она положила на стол ладонь. Украшенную незнакомым мне кольцом. Неброский, но не дешёвый камень в белом золоте смотрелся мило на маминой узкой руке. – Игорь сделал мне предложение. – голос её сорвался на последнем слоге, придавая фразе удивлённый оттенок. Мама подняла на меня испуганный, ожидающий взгляд и продолжила: – Я приняла его. Викуська, я выхожу замуж. Ты же не против? Такой детский страх, надежда и придавленное чувство вины было в её словах, что я не выдержала и, вскочив со своего места, обняла хрупкие плечи моей мамы, приговаривая: – Ну, что ты? Конечно же, я не против! Я очень рада, что ты счастлива! Ты ведь счастлива? – И это удивительно! Вика! – мама всхлипнула, закрывая лицо ладонями и пряча слёзы. – Никогда не верила, что так бывает! Знаешь, мне казалось после смерти твоего отца, что мир посерел и остановился для меня. Что вся моя любовь осталась в прошлом. Витя унёс её с собой. И я жила только нашими с ним воспоминаниями. В ушедшем своём счастье. Я не верила, что можно вновь полюбить. Верила, что это придумали люди, которые никогда не знали настоящего чувства. Не чувствовали такого единения душ, как было у нас с Витей. А размениваться на меньшее мне виделось предательством. Будто от того, что я разрешу себе любить другого, наше с Витей прошлое обесценится, сойдёт в обыденность. А сейчас… Вика, я словно проснулась ото сна! Как прекрасен и добр мир вокруг! Игорь будто пробудил меня. Сколько чувства в каждом жесте, в каждом движении, я тону, купаюсь в его тепле! Ко мне пришло банальное, но такое верное понимание, что любовь – она во мне. Безотносительно, так сказать, предмета приложения, – мама усмехнулась и завершила внезапные откровения, убирая ладони от лица и вглядываясь в мои глаза: – И я, безусловно и совершенно неприлично счастлива! – Очень рада за тебя! – только и смогла выдавить из себя, задыхаясь. Неожиданно сдавило горло, и огромное, колючее, горячее нечто поднималось вверх из моего живота. Дыхание перехватило, а непрошеные слёзы, казалось, вот-вот вырвутся наружу. Хотелось кричать. Нет, выть и орать! Выплеснуть из себя это страшное и чуждое мне. Жёлчное. – Ма-а-ам? А что вы плачете обе? Я тоже не хочу возвращаться в садик! Но надо! – зевая, грустно вздыхая, прошлёпала мимо нас босыми ногами сонная Милочка, направляясь в ванную. И я отвлеклась, проглотила, притушила острый ком в своём сердце. А пока работала днём, и вовсе забыла о нём. В обед по традиции мы все собрались в беседке. Игорь, серьёзный и без привычного уже чуть расслабленного образа, собранный и даже жёсткий, сделал объявление. Поставил нас всех в известность, что они с Натальей Владимировной сегодня подали заявление в ЗАГС, и мы приглашены на свадьбу! Через месяц. Остро глянул на Просто Славу и по-военному чуть кивнул головой. Мама зарделась, заневестилась по-девичьи и, немного улыбаясь, тронула Игоря за руку. И этот суровый мужчина, пугающий меня до сих пор иногда острой хваткой бультерьера, обмяк, растаял на наших глазах. Склонился к руке, целуя, вызывая у мамы тихий счастливый смех. Наблюдать за чудом их несомненной любви, за их нежностью, проливающейся вокруг на всё, что не успело увернуться, было даже немного страшно. Они оба не стеснялись своих чувств, не зажимались. Оба смело и решительно горели друг для друга, согревая своим теплом всех вокруг. Даже Тёмка не ёрничал и не фыркал. Иногда только, демонстративно закатывая глаза, со всей подростковой циничностью тяжко вздыхал. Не решаясь, тем не менее, комментировать, рискуя получить от дяди Игоря сакраментальное: – Учись, пацан! А вечером, на прогулке, когда мы ходким шагом добрались до известной скамейки над обрывом высокого берега реки, Слава впервые заговорил со мной о себе. Он весь вечер хмурился, сопровождая меня. Молчал по своему обыкновению и только тихо хмыкал, будто споря сам с собой и решаясь на что-то важное.