16. Заключённый

С трудом продираю глаза около двенадцати часов дня. Я в чужой постели, в незнакомой комнате. Смутно узнаю квартиру Никитоса. Заглядываю под одеяло — на мне гигантская мужская футболка размера XXXL. Прекрасно. Именно так я и мечтала сегодня проснуться. Не в коттедже на берегу моря рядом с МММ — мальчиком моей мечты, а вот тут, в кровати Никитоса.

Как же тошно.

На тумбочке — графин с водой и стакан. Выпиваю два стакана подряд и плетусь в душ. Долго стою под горячей водой, смывая с себя похмелье и ненужные мысли. Все мысли о Славке — ненужные. Я должна выбросить его из головы.

Открываю дверцу холодильника — о, да там целая азбука вкуса! Сыр и колбасы на любой вкус. Неудивительно, что Никитос такой толстый. А мне нравятся высокие и стройные. С деликатно прорисованными мышцами и мраморной кожей. Губы ещё помнят её теплоту и гладкость. Губы всё помнят. И руки, и тело, и… и… У меня так давно не было секса до Влада, что сейчас я отчётливо ощущаю: вчера он у меня был. Много секса. Закрываю дверцу, есть не хочется.

Падаю на диван, ищу в интернете фотографии заброшенной церкви. Рассматриваю трискелион, жду.

Никита возвращается через три часа. Довольный.

— Ну что, можно праздновать завершение дела! — восклицает он. — Дроздов всё подписал, успели и в загс, и к нотариусу съездить.

— Всё, он разведён? — спрашиваю я.

Как будто это имеет какое-то значение.

— Разведён и гол как сокол! Всё как клиент заказывал. Мы с тобой молодцы!

— Мы с тобой аферисты. Подставили человека, отобрали обманом его имущество.

— Не было никакого обмана, — Никита присаживается на край дивана. — Мужчина обещал не изменять жене, но нарушил своё обещание. Мужчина за это поплатился. Всё честно. Он даже не протестовал, спокойно подписал все бумаги, ни о чём не спрашивал.

— Как он выглядел?

Синяки под глазами? Покрасневшие веки? Печальный взгляд? Но Никитосу такие тонкости недоступны.

— Да расслабься, обычно он выглядел. Бледный как смерть.

— Про меня ничего не говорил?

— Он вообще ничего не говорил. Ну что, как насчёт итальянского ресторанчика? Хочешь пиццу с лососем? Или спагетти с морепродуктами?

Я хочу вернуть вчерашний день и остаться в нём навсегда.

— Я чувствую себя виноватой перед ним, — честно сообщаю я.

— Янка! Ну почему ты такая трудная? У нас был заказ — мы его выполнили. Ты ни в чём не виновата. Ты даже пыталась выгородить Дроздова, но он сам признался в измене!

— Ради меня, — выдыхаю я. — Ты что, не понял? Он признался не потому, что такой честный и решил избавиться от «Питерстроя», а потому что не хочет, чтобы я переезжала в коммуналку! Пожалел меня! Пожертвовал ради меня своей мечтой.

— Да какая теперь разница? К тому же это не его деньги, а Настины. Вернее, её богатого папочки. Забудь о Дроздове. Завтра будут новые клиенты и новые задания. Поехали в ресторан, жрать хочу.

Я встаю с дивана, решение приходит мгновенно:

— Не будет новых заданий. Прости, Никита, но я увольняюсь. Не для меня такая работа. Спасибо за помощь в трудные времена, но ты же помнишь, я пришла в «Скорпион» только ради денег. Теперь у меня есть вся сумма, чтобы рассчитаться с Кропоткиным, и я… Наверное, вернусь в больницу. Или попробую устроиться в частную клинику, у меня были предложения.

— Тебе нравится работать медсестрой?

— Это намного лучше, чем то, чем я занималась в последнее время.

Он смотрит на меня тяжёлым взглядом. Наверняка чувствует себя использованным. Но я тоже себя так чувствую. И Влад. Уж кого-кого, а его использовали на полную катушку.

— Хорошо, — наконец говорит Никитос. — Но в ресторан-то со мной пойдёшь?

Я расслабляюсь. Никитос не стал устраивать сцену из-за увольнения. Как обычно, простил мне всё и сразу — невнимание, пренебрежение, постоянные отказы. Любит меня. Жаль, что я никогда его не любила. Вечно меня тянет на сложных парней и всяких извращенцев. Так тянет, что охота разбежаться и приложиться головой об стену.

— В ресторан пойду. Хочу пиццу. И тирамису.

***

На следующий день я возвращаю Никитосу ноутбук, диктофон, мини-камеру и симку, которой пользовалась на заданиях. Отдаю поддельные документы и завалявшиеся у меня шмотки для слежки. Только карту памяти оставляю себе, она так и валяется в палетке теней. Больше меня ничего не связывает с детективно-юридическим агентством «Скорпион».

В качестве прощального подарка Никитос помогает мне с оформлением квартиры. Боится, как бы я опять не накосячила. Кропоткин не удивлён, увидев нас вместе, он всегда подозревал, что мы с Никитосом любовники.

Мы подписываем документы, я перевожу бывшему мужу деньги. Он очень доволен, собирается купить квартиру для себя и молоденькой беременной жены. Теперь у него хватает на первый взнос.

Напоследок спрашивает насмешливо:

— А где же твой стройный блондин на десять лет младше?

— В Караганде, — отвечаю я.

Я понятия не имею, где моё сердце.

Живу на автопилоте.

Через две недели я устраиваюсь на работу к Заре Давидовне, пластическому хирургу, которая арендует кабинет в моей старой больнице. Меня всё устраивает: от дома недалеко, народ знакомый, зарплата меньше, чем платил Никита, но больше, чем в государственном учреждении. И работа всего три дня в неделю, когда Зара Давидовна принимает пациентов в нашем районе. Можно спокойно искать подработку.

А ещё через две недели тест на беременность показывает две полоски.

Я смеюсь, потом плачу, потом улыбаюсь сквозь слёзы.

Я не должна была залететь, дни были абсолютно безопасными, раньше это всегда прокатывало. Но в этот раз я всё-таки залетела.

Первое, что мне хочется сделать, — позвонить Владу. Он единственный, кого я люблю в этом мире, с кем мне хочется поделиться новостью. Но я вовремя вспоминаю, что он-то меня не любит. Он меня ненавидит и презирает. Эта мысль вонзает нож мне в сердце и проворачивает несколько раз. Очень больно!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Признаю, я заслужила его ненависть и презрение. Зато у меня будет ребёнок от него. Такой же красивый и талантливый, как его отец. И весь мой! Моё солнышко, моя ягодка, мой вампирёныш. Я буду любить его за двоих, за десятерых! Я посвящу ему жизнь.

Малыш сразу же показывает свою истинную сущность: мне жарко уже при двадцати градусах, раздражает солнце, я оживаю только в пасмурные и дождливые дни. А ещё мне постоянно хочется холодной воды, чипсов и шоколада. Я страдаю от летней духоты и одновременно радуюсь беременности. Меня переполняет искрящаяся радость, как будто я выиграла миллиард рублей в лотерею. И горечь. Горечь, конечно, тоже. «Почему мы не встретились хотя бы год назад?» — спрашивал Влад. Теперь я часто задаю себе этот вопрос. Ответа на него по-прежнему нет.

На сайте «Питерстроя» кое-что меняется. Когда я захожу туда в очередной раз в поисках новостей, то замечаю, что директором бюро указан не Дроздов Владислав Юрьевич, а Грушин Роман Анатольевич. Каким образом главбух стал генеральным директором? Настя планировала продать фирму конкурентам, а не Грушину. Или она никому ничего не продавала, а просто назначила главного бухгалтера директором? Я сижу в недоумении перед компьютером. Проверяю список работников — там нет Наташи и Мадины, но по-прежнему числится Василиса Чернецова. Получается, после смены владельца из «Питерстроя» ушёл не только Влад, но и бухгалтер Наташа со стажёркой Мадиной. Все другие сотрудники остались. Здесь кроется какая-то тайна, но я не могу её разгадать. Не хватает информации.

Чем занимается Влад? Где он? Что собирается делать? Он мог бы устроиться в любое архитектурное бюро — его оторвут с руками и ногами. Он мог бы снять квартиру и начать жизнь с чистого листа, но этот парень не ведёт никаких соцсетей. Я ничего о нём не знаю. Я боюсь, что у него апатия или депрессия. Чувствую себя бесконечно виноватой.

От отчаяния нахожу блог Алёны Степашиной — блондинки, которая в мае заказала проект СПА-комплекса у себя на даче. Она запала на Влада и надеялась, что этот красивый и сексуальный архитектор лично будет контролировать строительство. Ох, бедная Алёна! Как же она просчиталась! В своём блоге она подробно описывает мытарства со строителями, которые, по её словам, приезжают не баню строить, а попить у неё кровушки. Попутно она костерит «Питерстрой», который после смены владельца превратился в шарашкину контору. Что ж, этого следовало ожидать. Десять лет Влад Дроздов, младший сын знаменитого архитектора, был душой этой компании, а после его ухода всё начало разваливаться.

Тридцатого июля, когда Алёна собиралась устраивать пляжную вечеринку в новом бассейне в честь своего тридцатилетия, она пишет особенно пронзительный пост с проклятиями в адрес всех строителей, инженеров, проектировщиков, архитекторов и дизайнеров. Мне её искренне жаль.

А в августе город сотрясает скандал. Я узнаю об этом из городских газет и телеканалов. ОБЭП накрывает «Питерстрой» и арестовывает Грушина Р.А., бессменного главбуха, а ныне — генерального директора. Оказывается, органы больше года следили за компанией и прослушивали телефоны. Вместе с Грушиным задержаны Одоевский С.Н. и Дроздов В.Ю. Все трое подозреваются в совершении экономических преступлений, коррупции и уклонении от налогов. Говорят, на заграничных счетах «Питерстроя» скопилось несколько миллионов долларов, украденных у государства путём махинаций с госзаказами. Одоевский был мозгом преступной группировки, а Грушин и Дроздовы (и отец, и сын) — исполнителями. Говорят, они занимались этим чуть ли не двадцать лет подряд — с тех пор, как Одоевский получил доступ к распределению бюджетных средств.

Я ушам своим не верю.

Влад не мог!

У него не было денег даже на зарплату водителю! Какие миллионы?

В панике я набираю его номер, но телефон не отвечает. На все мои двадцать звонков — ноль ответов. Из прессы я узнаю, что Влад находится в СИЗО.

А я так далека от всего этого, что даже понятия не имею, что это за учреждение и где оно находится. Куда обращаться? Как помочь Владу? Зато я знаю человека, который прекрасно во всём разбирается. Он не только потомственный юрист, но и имеет доступ к важным полицейским чинам. Он такие дела проворачивал в своём агентстве, которые простым смертным и не снились, — прослушка мобильных телефонов, сбор информации по банковским вкладам, получение данных из налоговой. Он точно сможет мне помочь!

Звоню Никитосу и предупреждаю, что скоро буду в офисе «Скорпиона». Есть серьёзный разговор. Он удивляется, но отвечает, что ждёт меня.

Через час я уже влетаю в его кабинет. Никитос обнимает меня, а потом, держа за плечи, отодвигает от себя:

— Ты что, поправилась? Ещё красивей стала!

А он внимательный! Я и правда прибавила пару килограммов за пару месяцев. Но живота пока не видно — по крайней мере, в широких джинсах и рубашке навыпуск.

— Немного, — отвечаю я. — А ты похудел?

— Да, на восемь кэгэ с тех пор, как мы не виделись. Всего — на пятнадцать за полгода. Занимаюсь с тренером два раза в неделю и каждый день хожу пешком. Ну и жрать стал меньше.

— Тебе идёт, — искренне говорю я.

Он довольно улыбается и приосанивается. Симпатичный мужик. Сбросит ещё пятнадцать — станет красавчиком.

— Чему обязан? — Никитос переходит к причине моего появления в «Скорпионе».

Два месяца не встречались, только в соцсетях переписывались, а тут я прискакала, как бешеная лошадь. Явно же не кофе с пончиками попить.

— Ты новости читаешь? — без обиняков спрашиваю я.

— Конечно.

— Про арест Одоевского слышал?

— А-а, так ты поэтому приехала…

— Да. Грушина и Влада тоже задержали.

Никитос машет рукой.

— Да там мутная история. Вроде как этот «Питерстрой» изначально был заточен на отмывание бюджетных средств. Одоевский выбивал для Дроздова госзаказы, тот делал никому не нужные проекты, а потом они по-дружески пилили государственные деньги. Главбух Грушин занимался сокрытием доходов, поэтому пришлось взять его в долю.

— Что значит «никому не нужные проекты»? — возмущаюсь я. — Я не верю, Никита! «Питерстрой» много чего построил!

— Для города? Не так уж много. Все эти заказы — по большей части фикция ради получения финансирования. Я даже не уверен, что проекты были рабочими.

— Но что-то же «Питерстрой» строил!

— Конечно, строил. Они участвовали в конкурсах, которые проводили застройщики, работали с частными заказчиками — вот там всё было по-честному.

— Этим направлением занимался Влад, да? — вспоминаю я.

— Скорее всего. Его отец преподавал в вузе и тырил денежки из бюджета, а Влад работал с частниками. Чай будешь? — спрашивает Никитос и, не дожидаясь ответа, включает чайник. — Получилось довольно удобно: отец сбагрил сыну всю реальную деятельность в бюро, а сын не заморачивался, насколько прибыльны его архитектурные проекты. Он мог работать даже в убыток — госзаказы покрывали все издержки.

Интересная информация.

— Выходит, Влад ничего не знал? Когда отец умер, Одоевский перестал давать заказы, и деньги резко закончились. Контора обанкротилась, а Влад даже не понял, почему это случилось.

— Но контора не обанкротилась, — возражает Никитос. — У них полно денег на валютных счетах. В том-то и проблема.

— Но Влад-то о них не знал! Он совсем не разбирается в бухгалтерии.

— Ничего, следствие разберётся, — резюмирует Никитос.

— А если не разберётся? Если Одоевский и Грушин всё свалят на него?

— В ОБЭП не дураки сидят, не переживай. Они давно пасли «Питерстрой».

— Но арестовали всех только сейчас.

Никитос мрачно на меня смотрит.

Я продолжаю:

— Ты догадываешься, почему ОБЭП не накрыл их раньше?

— Догадываюсь.

— Ага! — восклицаю я.

— Что «ага», Яна? К чему ты клонишь? И так понятно, что после внезапной смерти Дроздова Одоевский и Грушин притихли. Видимо, решали, что делать с деньгами, как перепрятать их в более надёжное место.

— А Владу ничего не сказали, чтобы тот не потратил все миллионы на какой-нибудь небоскрёб?

— Вот именно. Похоже, они пытались договориться с ним по-хорошему, но Влад отказался продавать папино наследие. Он же не знал, что там кубышка. Поэтому пришлось по-плохому.

— С помощью Насти? — подсказываю я.

— Да. Настя явно в этом замешана, — соглашается Никитос. — И когда Одоевский получил доступ к счетам «Питерстроя», он начал спешно выводить деньги. Вот тут-то их и накрыли.

Выводы Никиты совпадают с моими собственными.

— А нас использовали втёмную, — говорю я. — Настя действовала по поручению отца. Она давно уже разлюбила Влада — может, ещё пять лет назад, когда они расстались, — и просто разыгрывала перед нами оскорблённую жену.

— Скорее всего.

— Никита, ты же понимаешь, что ОБЭП тоже до этого докопается? До участия «Скорпиона» в этом деле.

— Мы не сделали ничего противозаконного.

— Мы помогли отобрать фирму у владельца.

— Мы не сделали. Ничего. Противозаконного, — жёстко повторяет Никитос. — Влад добровольно женился, развёлся и переписал фирму на Настю Одоевскую. Мы же к нотариусу ездили. Всё абсолютно законно, комар носа не подточит.

— Ну хорошо, с точки зрения закона мы чисты. А с точки зрения морали?

Никитос закатывает глаза.

— Какой чай ты будешь? — он шарит в деревянной коробке, где хранятся пакетики с чаем. — Хотя выбора нет. Остался только чёрный с бергамотом.

— Никита, помоги вытащить Влада из СИЗО! — прошу я. — Мы его подставили, работали на стороне его врагов, отобрали «Питерстрой». Понятное дело, что это и без нас бы случилось, но так вышло, что мы приложили руку.

Никитос усмехается, и я понимаю почему: я приложила не только руку, но и другие части тела.

— У тебя же есть связи в полиции, — продолжаю уговаривать я. — Помоги ему. Ну хочешь, я на колени стану?

— Яна, ты с ума сошла? Какие к чёрту колени? Не кипишуй, всё будет нормально! Следствие разберётся, насколько он виновен. Он всё-таки десять лет проработал в «Питерстрое» — можно сказать, управлял компанией вместо отца. Это мы решили, что он ничего не знал про бюджетные деньги, а как там было на самом деле — кто его знает?

— Я знаю! Он понятия не имел о махинациях отца!

— Да что ты так рьяно его защищаешь? — не выдерживает Никитос. — Кто он тебе? Муж, брат, сват?

— Он отец моего ребёнка. Я беременна. Вытащи его из СИЗО, пожалуйста! Сделай так, чтобы с него сняли все подозрения. Верни ему честное имя, у него больше ничего не осталось. Умоляю, Никита, спаси его, и я сделаю для тебя всё, что попросишь.

— Твою ж мать! — вырывается у Никитоса. — Янка!

— Ну что? Я же не специально залетела! Я этого не планировала.

Он смотрит на меня со смесью жалости и досады.

— А ты не думала сделать?..

— Нет! — перебиваю я. — Мне тридцать четыре года, это первая моя беременность.

Я рожу этого ребёнка, даже если весь мир будет против. Я так его люблю, что сердце трепещет от счастья. Но этого я Никитосу не говорю, не хочу травмировать его силой своих чувств. Ему и так нелегко. Он на несколько секунд закрывает лицо руками и пытается смириться с тем, что его любимая женщина беременна от другого. Я терпеливо жду его решения.

— Ладно, — наконец произносит он, — я ему помогу, но при одном условии: ты никогда больше с ним не встретишься. Не напишешь ему, не позвонишь. Вычеркнешь его из своей жизни и, уж конечно, не расскажешь про ребёнка. Он не должен о нём узнать, иначе испортит жизнь вам обоим.

Я машинально качаю головой, Никита повышает голос:

— Яна, мне надоело разбираться с твоими проблемами! То Кропоткин, то Дроздов, то ещё кто-нибудь! Ну сколько можно? Ты мутишь с мужиками, не задумываясь о будущем, а я потом разгребаю дерьмо! Ты хоть представляешь, каких людей мне придётся напрячь, чтобы повлиять на следствие?

— Я всё понимаю. Правда. Прости меня. Помоги ему.

Я смотрю на него самым кротким и умоляющим взглядом, какой могу изобразить. Я должна спасти Влада.

— Пообещай, что забудешь о Дроздове, — требует Никитос. — Иначе я и пальцем ради него не шевельну.

— Хорошо, я забуду, — произношу я. — Я больше никогда с ним не встречусь. Не расскажу о ребёнке.

Лучше бы он секса попросил, честное слово!

Мне было бы не так больно.

***

Это дело оказывается не таким простым, как мне представлялось. Хорошо, что я работаю у Зары Давидовны всего три дня в неделю, поэтому в свободное время тусуюсь в офисе «Скорпиона». Помогаю Никитосу всем, чем могу. Но ему помощь требуется в основном по текущим делам, которые он забросил ради Влада.

Попасть в СИЗО удаётся через пару дней. Разумеется, только Никите и только в качестве адвоката Влада Дроздова. У Одоевского и Грушина есть свой адвокат, но защищать Влада он не собирается.

Весь день сижу на нервах. Пытаюсь сосредоточиться на расшифровке какой-то важной диктофонной записи, которую меня попросил обработать Никитос, но мысленно блуждаю по тюремным лабиринтам в поисках моего возлюбленного. Его хоть в отдельной камере держат или со всякими отморозками? У него есть всё, что нужно? Одежда, шампунь, зубная паста?

Никита возвращается поздно вечером — уставший, голодный и злой. Я предлагаю ему большую чашку кофе с обезжиренным молоком и бутерброд из цельнозернового хлеба с диетическим сыром. Специально для него купила: он же сидит на диете.

— Ну рассказывай! Ты его видел?

— Видел.

— Как он?

— В целом нормально. На жару только жаловался.

Я пытаюсь скрыть эмоции, но воспоминания обрушиваются на меня лавиной. Он ненавидит жару, он мгновенно обгорает на солнце, он любит тень и прохладу, как в лесных заброшенных храмах. Он любит лежать на спине и рисовать в блокноте древние символы викингов.

— Ты был в камере?

— Да.

— Много там народу?

— Битком.

Хоть бы никто не причинил ему зла!

— А у него есть… Ну, всё что нужно?

— Не было, — отвечает Никитос, с шумом прихлёбывая кофе. — Его не дома арестовали. Пришлось купить ему зубную щётку и кое-что по мелочи. Блок сигарет попросил и чёрного чая.

— Он начал курить?! Он же бросил!

— Не знаю, я не спрашивал. Но это обычное дело, в тюрьме сигареты всем нужны, даже некурящим.

Он так буднично это говорит, а у меня сердце разрывается. Не выдерживаю и начинаю плакать. Слёзы градом текут по щекам, а перед глазами стоит его лицо — нежное, чистое, слово тронутое перламутровой пудрой. Пушистые ресницы, твёрдые скулы, мягкие губы. Он не должен был попасть в тюрьму! Ему там не место!

— Ну не реви, Яна, — утешает меня Никита. — Всё будет нормально.

— А ты можешь кого-нибудь попросить, чтобы его перевели в отдельную камеру, где нет опасных преступников? — прошу я.

Он усмехается:

— Нет смысла заморачиваться с переводом. Я освобожу его.

— Ты сможешь его освободить?!

— Смогу. Обещаю. А теперь вытирай слёзы и больше не реви.

Он кажется мне Господом Богом в этот момент. Я смахиваю слёзы, наклоняюсь и целую его в губы. Первую секунду Никитос шокирован, он замирает, задержав дыхание, а потом вскакивает и обнимает меня. Целует по-настоящему, жарко, глубоко. Я уже жалею о своём порыве, но прервать поцелуй мне кажется невежливым. Я терплю, хотя это не так уж сложно. Я ожидала, что будет намного хуже.

— Он удивился, увидев тебя? — спрашиваю я, едва губы Никитоса отрываются от моих.

Он смотрит на меня, словно пьяный. Моргает.

— Удивился так, что челюсть отвисла. Сказал, что у него нет денег на адвоката. Я ответил, что займусь им бесплатно, в рамках моей личной благотворительности. Он не стал отказываться. Поблагодарил за доброту.

— А он… Он не спрашивал обо мне?

Никитос качает головой:

— Нет. Но в процессе разговора я понял, что он тебя…

— Что? Что, Никита?

— Что он тебя ненавидит.

Ну и пусть ненавидит, он имеет право.

На мою решимость вытащить его из тюрьмы любой ценой это не влияет.

***

Никитос развивает такую бурную деятельность, что общаться приходится в основном по телефону. Он встречается со следователями, свидетелями и адвокатом Одоевского и Грушина. Тратит кучу времени и денег, чтобы помочь Владу. Задействует все связи своей непростой семьи.

Сообщает мне о результатах.

Да, я была права, Влад ничего не знал о махинациях отца и его лучшего друга. Никогда не вникал в финансовую отчетность «Питерстроя», предпочитая заниматься исключительно творческой работой. Знал, что отец богат, но думал, что это честные деньги. Честным путём Юрий Николаевич тоже неплохо зарабатывал, правда, и тратил много.

Остальные сотрудники тоже ничего не знали, кроме Грушина Романа Анатольевича — этот фрукт давно погряз в финансовых аферах. Бухгалтер Наташа кое о чём догадывалась, но доказательств у неё не было. После ухода Влада она решила уволиться — испугалась, что новый директор втянет её в тёмные делишки. Стажёрка Мадина тоже ушла. Она и приходила-то лишь ради Влада, хотела поработать под его началом, перенять ценный опыт. Преподаватели в её вузе говорили, что стажировка у Влада Дроздова, — лучшее, что может случиться с начинающим архитектором. Без него она не видела смысла оставаться в конторе.

Одна лишь Василиса была посвящена в детали взаимовыгодного сотрудничества между «Питерстроем» и администрацией города. Поэтому её в своё время и приблизил к себе Юрий Николаевич Дроздов. Да и в целом она вела себя вызывающе — знала, что не уволят, что бы она ни вытворяла. Снисходительное отношение отца к этой женщине перенял и Влад. Многое прощал ей.

Всё это Никитос рассказывает мне маленькими порциями, по мере поступления информации.

— А с Одоевским и Грушиным ты разговаривал?

— Нет, их адвокат запретил им давать мне показания.

— Но они же могут свалить всё на Влада! Сами как-нибудь выкрутятся, а его посадят на десять лет!

— Яна! Прекрати истерить! Их адвокат — нормальный мужик, я давно его знаю. Им совершенно невыгодно топить Влада, да и доказательств, что Влад распоряжался счетами, у них нет. После развода он выписался из квартиры Насти и поехал к другу. Ты его знаешь, он работает барменом, но пару лет учился в архитектурном — там они и познакомились. То есть у Влада не было денег даже на съём квартиры.

— Господи…

Опять подступают слёзы, но я стараюсь больше не реветь при Никите. Он этого не переносит.

— Да и не факт, что Одоевский с Грушиным планировали свалить вину на Влада. Насколько я понял, они всегда нормально к нему относились. Он был для них вроде «сумасшедшего профессора», который занимается своими делами и не лезет куда не надо. Если бы они решили вопрос с деньгами до смерти старшего Дроздова, — перевели бы их куда-нибудь, разделили на несколько частей, обналичили, — то проблем бы не было. А так получилось, что их личная кубышка застряла на счетах «Питерстроя». Там какие-то космические суммы! Они не могли отдать их Владу, но и распоряжаться деньгами без его ведома они тоже не могли.

— Им надо было уговорить его продать компанию, не показывая финансовую отчётность!

— Они пробовали! И так, и сяк, и денег предлагали, и всякую помощь — Влад отказывался. Для него это бюро было памятью об отце.

— Но он всё равно пожертвовал «Питерстроем». Ради меня… — напоминаю я.

Никитос молчит.

Потом неохотно роняет:

— Погорячился парень. Видимо, ты что-то особенное сделала с ним той ночью. Хотел бы я знать, что. Подозреваю, ты не всё описывала в своих майских отчётах, кое-какую информацию утаила.

Конечно, утаила! Не хватало ещё описывать, как разомлевший на солнце мальчишка целовал мне ногу, или как пьяная дура делилась грязными подробностями своих отношений с первокурсником.

— О чём вы говорили в церкви? — напрямик спрашивает Никитос. — Что ты имела в виду, когда сказала, что всё про него знала? Ты раскопала какую-то тайну? Поделишься со мной?

Я кидаю на него убийственный взгляд, и Никитос тут же даёт заднюю:

— Ладно-ладно, не злись. Но он и правда погорячился. Если бы он не признался в измене, а ты бы всё отрицала, Настя не смогла бы отобрать бюро. Влад сам виноват, что потерял «Питерстрой». Хотя какая разница? Рано или поздно за ним всё равно бы пришли, следствие велось больше года. Может, даже лучше, что не он был директором, когда всех арестовали.

— Ну так-то да, — соглашаюсь я. — Влад бы по-любому попал под подозрение, даже если бы продал контору ещё год назад, после смерти отца.

— Вот-вот, — кивает Никитос. — Ладно. Завтра последняя встреча, а потом — предварительное слушание. Надеюсь, его освободят.

— Можно я приду?

— Ты же обещала не лезть, — напоминает Никитос. — К тому же слушание будет закрытым.

Я вздыхаю. Да, я обещала забыть о Владе и не лезть в это дело. Никитос — профи, он сам разберётся, как помочь Владу.

— А с кем ты встречаешься? Я думала, ты поговорил со всеми, кого удалось достать.

Никитос мешкает, но всё же отвечает:

— С Настей. Она сегодня прилетает из Лос-Анджелеса. Её вызвали для дачи показаний, она же числится владелицей «Питерстроя».

— А почему её не арестовали? — интересуюсь я. — Всех причастных задержали, а её нет.

— Ян, в полиции не дураки работают. Понятно же, что она не имеет отношения к коррупции. Просто выполняла распоряжения отца. Хочу с ней кое-что обсудить и, так сказать, поставить жирную точку.

Я молитвенно складываю ладони:

— Никита, прошу, возьми меня на встречу! Мне очень нужно задать ей несколько вопросов. Ну, пожалуйста, возьми меня с собой!

— Ладно, — соглашается он. — Но ты будешь говорить, только когда я разрешу. Согласна?

— Согласна!

— И надень одежду, в которой не будет виден твой живот.

— Он у меня не виден!

— Виден.

***

Настя выглядит совершенно иначе, чем в первую нашу встречу. Она сняла наращенные волосы, ресницы и ногти. И даже как-то губы сдула или, по крайней мере, перестала рисовать контур так агрессивно. Теперь у нее миленькое каре русого цвета, незаметный макияж и короткие натуральные ногти. Хорошенькая девушка, да вот только жестокая.

— Привет, подельники, — говорит она, заходя в кафе и подсаживаясь за наш столик.

— Привет, — отзываемся мы с Никитосом.

— Тебя не узнать, — добавляет Никитос. — Сильно Америка тебя покорёж… изменила.

— Да вы тоже не остались прежними, — парирует Настя. — Ты похорошел, молодец, больше не похож на пожилого хомячка, а вот Яночку разнесло, как на дрожжах.

Я молчу. Всего три килограмма прибавилось, но с моим ростом они, конечно, заметны. Особенно для злорадного женского глаза.

— Ближе к делу, — говорит Никитос.

Настя кладёт руки на стол и наклоняется к нам:

— Я пришла сюда только по одной причине: не хочу, чтобы о нашем, гм, сотрудничестве узнали следователи. Подозреваю, вы тоже в этом не заинтересованы. Лишние проблемы никому не нужны. Версия такая: мой муж добровольно признался в измене и при разводе оставил мне «Питерстрой». Вот и всё. «Скорпион» лишь помог оформить документы. Если отбросить несущественные подробности, — она кидает быстрый взгляд на меня, — то всё так и было, разве нет?

А она волнуется. Переплетает пальцы, прикусывает губу.

— В принципе, да, — соглашается Никитос.

— Отлично. Тогда я пойду, — Настя поднимается.

— Но если всё выяснится, то к «Скорпиону» у следаков вопросов не будет. А вот к жене могут и появиться. Зачем она подставила мужа?

Настя досадливо морщится и садится на стул.

— Чего ты хочешь, Ник? Денег? Так сам понимаешь, денег у меня сейчас нет, папочка в тюряге, все счета заблокированы.

— Я хочу правды, — говорит Никитос. — Твой отец отказался со мной разговаривать, но я должен закрыть для себя кое-какие вопросы. Если расскажешь свою историю с Владом ещё раз, но только честно, никто не узнает, что ты подстроила его измену.

Настя смотрит на нас тяжёлым взглядом, потом вздыхает и просит:

— Положите на стол все свои мобильники и диктофоны. Я ничего не буду говорить под запись.

Мы выполняем её требование.

Она начинает:

— Про то, что было пять лет назад, я вам не врала. Мы жили с ним почти год. Он мне изменял, а я его любила. Доказательств измен у меня не было, но я всё чувствовала. И всё прощала. Я так его любила, что боялась сойти с ума… Впрочем, я и сошла…

Она берёт мой стакан воды и делает несколько больших торопливых глотков.

Я не возражаю, хотя мелкий вампирёныш внутри меня тут же захотел пить.

— Когда я… — Настя трёт шрамы на запястьях, — совершила глупость, отец об этом узнал и засунул меня в клинику неврозов. Посчитал, что так будет лучше. С Владом мы расстались, конечно. Отец с ним разговаривал, но этот мерзавец убедил всех, что у меня паранойя на почве ревности. Даже мой отец ему поверил! Я прожила пять лет с клеймом ревнивой идиотки и только от вас узнала, что измена действительно была. Тварь.

— Он по пьянке с ней переспал, она ему никогда не нравилась, — вставляю я, но Настя лишь машет рукой.

— Да плевать. Важно, что интуиция меня не подвела. Теперь я буду верить себе, даже если целый мир будет мне доказывать, что я ошибаюсь. Нахрен целый мир! Самое главное — что чувствую я. Нельзя игнорировать свои чувства, это плохо заканчивается.

Мы молчим. В чём-то я с Настей согласна.

Никитос спрашивает:

— И что было после клиники неврозов?

— Ничего. Мне прописали крутые таблетки, и я пришла в норму. С Владом иногда пересекались на семейных сборищах, наши отцы ведь дружили, но никаких отношений у меня с ним не было. Да и он не стремился, у нас обоих перегорело. Так прошло четыре года.

— А потом?

— А потом умер дядя Юра, и через какое-то время отец попросил меня выйти замуж за Влада. Сказал, что это нужно для дела. Ненадолго, максимум на годик.

— И ты так легко согласилась? — спрашиваю я.

— Не так уж легко! — восклицает Настя. — Я всегда мечтала уехать в Калифорнию и поступить в актёрскую школу. Это было моей мечтой с тринадцати лет! Я даже прошла дистанционное обучение, меня приглашали на пробы, но родители были против. Мы ругались много лет, и только в этот раз мне удалось уговорить отца отпустить меня в Америку. Он сказал, что если я смогу отжать у Влада «Питерстрой», то он даст мне денег и отцовское благословение на актёрскую карьеру. Ради этого я и вышла замуж.

— Ага, понятно, — говорит Никитос, — рейдерский захват под видом брачного договора. Оригинальный ход, ничего не скажешь.

Настя кривит красивое лицо, но никак не комментирует эту фразу.

— А с чего ты взяла, что Влад согласится? — опять спрашиваю я. — У вас же всё давно потухло.

Мне очень интересна история их отношений.

Как будто это имеет какое-то значение.

— Да он такой разобранный был после смерти отца, такой беспомощный, — отвечает Настя. — Когда из Израиля приехал Игорь и выставил на продажу их квартиру, я предложила Владу пожить у меня. А дальше было просто. Влад только в архитектуре разбирается, а в людях нифига не понимает. Однажды ночью я просто пришла к нему в постель, вот и всё.

— Такую же схему ты и мне советовала, — вспоминаю я.

— А какой смысл что-то придумывать, если старые схемы отлично работают?

Я хмыкаю:

— А тебе нормально было спать с нелюбимым человеком ради денег?

— А тебе? — парирует Настя.

Мои щёки загораются огнём. А она ведь права, я согласилась переспать с незнакомым парнем ради денег. Правда, когда до этого дошло, я уже по уши втюрилась. И спала с ним так, чтобы ни в коем случае не навредить, а доставить максимум удовольствия.

«Сто из десяти»…

— Брейк, девочки, — говорит Никитос. — Вы друг друга стоите.

— Нет, — возражает Настя, — мы разные. Нас нельзя сравнивать.

— Почему?

— Потому что Влад разбил сердце мне, а Яна разбила сердце ему.

— Я разбила ему сердце? — удивляюсь я. — В каком смысле? С чего ты взяла?

— С того, что он звонил мне в Америку и просил номер твоего телефона.

— Что? Когда?

— Не помню, ещё в июне.

— И ты дала ему мой номер?

— Да. Он очень убедительно просил.

— Ох, — вспоминаю я, — у тебя же был мой рабочий номер! Я вернула симку Никите, когда увольнялась. Если Влад мне и звонил, то не дозвонился…

Настя пожимает плечами. Ей всё равно, дозвонился до меня её бывший муж или нет. А Никите явно не всё равно.

Он говорит:

— Вот и замечательно, что не дозвонился! И фамилии он твоей не знает, так что в соцсетях не найдёт. Мы правильно сделали, что подстраховались! Как справедливо заметила Настя, лишние проблемы никому не нужны, ты со мной согласна?

Я киваю.

Мне бы не хотелось, чтобы Влад звонил мне и рассказывал, как я ему испортила жизнь и как он меня ненавидит. Я беременна, мне нужны спокойствие и положительные эмоции. Никита чувствует, что я взвинчена, и накрывает мою руку своей. Меня успокаивает этот жест.