Глава 39

Маме я всё рассказала. Как есть! Всё, что помню. Что знаю. Как, после визита в Артурову студию, оказалась у Тисмана дома. Как плакала, как порывалась уйти. Только он не позволил! Отпоил меня чаем, утешил.

Потом, как я выпила лишку. Учтя, что мне даже глоток алкоголя вредит.

- Я сама виновата, наверное, - снова вздыхаю.

Голова моя лежит у мамы на коленях. Как в детстве! И она не спеша гладит меня по волосам:

- Ну, что ты, мой маленький! Даже не вздумай винить себя, слышишь?

Реакция мамы была предсказуема. Шок. Злость. Обида. И слёзы. Мы поплакали вместе, затем я легла и теперь не могу приподняться.

- Ну, ведь я же напилась! Хотя знала, чем это закончится, - ковыряю я мамину джинсу.

Юрка сейчас на работе. А я «меж работ». От Марка уволилась быстро. Он в целом уже не держал. Даже двухнедельную отработку не требовал! Видно, стыдится? Боится, что я проболтаюсь? И слухи пойдут. С глаз долой, из сердца вон, называется. Не захотела женой быть, иди восвояси.

У Кирилла пока не оформилась. Договор перепишут, тогда…

- Но он не должен был, Уля! Он в любом случае был должен воздержаться от этого шага! – настаивает мама.

Она пришла, как обычно, меня накормить. Молчала в обиде, что я не хочу поделиться. И тут я расплакалась. И понесло…

- Не знаю! Он так виноватился, даже всплакнул, - усмехаюсь.

- Ульян, он тебя изнасиловал, - констатирует мама, и сказав это, снова вздыхает, - Как так? А ведь я-то всегда восхищалась им! Считала его человеком приличным.

- Приличные все такие, только с виду, - говорю.

- Ну, если встать на его место, к примеру, - продолжает она фантазировать, - Вот я женщина одинокая, живу одна, давно не было мужчины у меня. И тут ко мне приходит мужик, весь такой из себя интересный, красивый! Только грустный очень, так как жена изменила ему. Предположим?

- Ну-ну, - призываю её продолжать.

Маму долго упрашивать не приходится. Её мысль уже понеслась во всю прыть:

- Ну, вот! Приходит он такой. Весь в слезах…

- Мужик плачущий? – я выражаю сомнение.

- Ну… предположим, не плачущий, - исправляется мама, - Просто очень грустный.

- Ну, это другое дело, - киваю, - И что?

- Ну, и то! Он промок, весь до нитки…

- Как зайка? – спешу уточнить.

- Какой зайка? – сбивается мама.

- Ну, которого хозяйка бросила. А он со скамейки слезть не мог и весь до ниточки промок, - вспоминаю я детский стишок.

Мама смеётся и гладит мою «бестолковую» голову:

- Ну, такой большой зайка, допустим! И вот. Он значится, чай пьёт с сушками. Ну, или с чем там ещё? И выкладывает мне все свои беды. Я ему предлагаю раздеться…

- Пере-, - поправляю её.

- Чего? – хмурится мама.

- Переодеться, а не раз-

- Ну, хорошо! Переодеться в чистое и сухое, - соглашается мама.

- Своё? – уточняю.

- Почему? – не понимает она.

- Ну, так Тисман мне свою пижаму давал, - вспоминаю.

Мы, представив большого плаксивого «зайку» в маминой женской пижаме, смеёмся. Вот это экземпляр получается!

- Ну, допустим, у меня есть брат, или бывший муж, от которого что-то осталось.

- Ага, - соглашаюсь я.

- Дальше он пьёт, когда я выхожу. А ему пить нельзя! Он болезный!

- Не болезный он, - говорю я с обидой, - У него просто врождённая непереносимость алкоголя. Такое бывает.

Мама, накрутив мою прядь на палец, насмешливо цокает.

- Конечно, бывает! Я же говорю, все мы не без изъяна, - подтверждает она, - Ну, так вот. Я такая, из туалета возвращаюсь. Глядь, а он лежит посреди кухни. Свернулся калачиком, хлюпает носиком. Пьяненький весь!

- Ну, не правда! Не весь, а частично, - шучу.

- Весь, от лапок передних и до хвоста своего заичьего. Я зайчишку давай теребить.

- Принесли его домой, оказался он живой, - декламирую детский стишок.

- Вот-вот! Живой, только в бессознательном состоянии, - соглашается мама, - Я его значится, на постельку несу…

- Ты несёшь? Ты забыла? Ты женщина! – поправляю её.

- Ой, ну да! Ну, тогда я его прямо так на полу оставлю. Пусть лежит. Принесу одеялку, подушку.

Я вспоминаю, как Марк пересказывал мне, что случилось. Как я отключилась, потом, как он отнёс меня на кровать. Как меня стошнило на его одежду. И ему пришлось снять её…

В маминой версии, «зайчик», укрытый одеялом, досыпает на кухне. А она, заботливо укутав его, идёт в свою спальню. И всё.

- Я даже представить себе не могу, как возможно вот так надругаться над девушкой? Которая пришла к тебе со своим горем! Которая буквально лежит без сознания. И ты, зная это, вершишь своё грязное дело. Ой, фу! – изрекает мамуля.

- Вот и я не пойму, как он мог, - подтверждаю, кусая губу.

- Ну и чёрт с ним, Ульяш! Ну, и что теперь? Жизнь продолжается! – напутствует мама.

- Да, конечно, - шепчу.

От подобного не умирают. Сколько женщин живут, ну и что? Ну, подумаешь, мною воспользовались? Сначала морально унизили. После – физически. Что ещё предстоит испытать?

Мама нежно ведёт ладонью по моим волосам.

- Ничего, - произносит она, - Вырастим, выкормим. Будет хорошим человеком. Не то, что его отец. Стыдоба, да и только!

- Чего? – напрягаюсь всем телом, слегка приподняв лицо от маминых колен.

- Ну чего? – повторяет она, - Говорю, ничего! У него же есть бабка и дед, и вон дядька какой. Богатырь! И братишка двоюродный.

- Мам, - я сажусь на диване, - Ты что? Ты о чём?

- О ребёнке, - растерянно смотрит она на меня.

- Никакого ребёнка не будет, - говорю, глядя прямо в глаза.

Мамин взгляд обретает сочувствие:

- Улечка, солнышко, ну, ты пока на эмоциях. Нужно дать себе время остыть…

- Остыть? От чего, интересно? – отодвигаюсь от матери.

- Ну, - она мнёт свой рукав, - Я понимаю, тебе сейчас больно. Но ведь ребёнок живой. Это ж твой, твой ребёнок! Пойми, ты потом не родишь…

- Прекрати! – отвечаю я жёстко.

- Ну, Ульян! Я ведь думаю на перспективу? Я о тебе думаю, дурочка ты! – стучит она себе по лбу, - Ведь не родишь же сейчас, так останешься с носом. Бездетной останешься, ты понимаешь?

- И что? Мне рожать от насильника? – я не могу поверить в то, что она говорит, - Лишь бы только родить?

- Ну, Марк, он конечно, поступил по-скотски! Никто его не оправдывает и оправдывать не собирается, - мама трясёт головой, - Вот только физически он же нормальный, здоровый мужчина. Не то, что Липницкий твой! Как оказалось. Вот если б не эта история, то и жила бы, не зная.

- Прекрасно! Тебе всё равно, от кого, лишь внуки? – осуждаю её и встаю.

- Уля! Ну, что ты такая? – всплёскивает мама руками.

- Какая, мам? – восклицаю я.

- Нервная!

Я отхожу к окну, трогаю штору:

- Я не буду рожать, я уже всё решила.

Мама, сцепив руки вместе, талдычит:

- Подумай! Остынь! Не решают такое с пол-тыка.

- А ты? Вот ты бы родила? – раздражаясь всё больше, отбросив проклятую штору, смотрю на неё.

Мать, умудрённая опытом, тяжко вздыхает:

- Я тебе так скажу. Всё было в жизни моей. И любовь, и страдания! И родителей я хоронила, и плакала много. И вдовой, вон, чуть не осталась. Но самое лучше в жизни моей – это дети. Вы с Юркой! Вот от всего я могла отказаться. Но только не от вас! Хоть вы и бездари оба, но вот люблю вас и всё!

- Я тебя тоже люблю, - я смягчаюсь, - Только ты родила от любимого. Это другое.

- Ну, уж если любимый бесплоден, так что же теперь? Не рожать? – разводит мама руками.

Я усмехаюсь, смотрю за окно. За которым уже белоснежный декабрь. Новый год на носу! Время быстро летит. И за ним не угонишься…

- Считай, что это такой подарок судьбы, - говорит мама, встав, - Компенсация тебе, за измену супруга. За развод! За его невозможность заделать ребёнка.

- Может, мне Марку спасибо сказать? – удивлённо смотрю на неё.

- Скажи! – цедит мама, - Потом. Не сейчас. А когда подрастёт, лет через десять. Вот увидишь, тебе и самой это сделать захочется.

- Ой, мам! Иди уже, а? – накал моего раздражения снова приблизился к красной отметке. И мне так и хочется крикнуть и топнуть ногой. Не хочу! И не стану. Не буду рожать! Ненавижу! Их всех. Не прощу…

Проводив маму, я возвращаюсь на диван. Укутавшись в плед, продолжаю смотреть что-то по телевизору. На экране мелькают картинки. А я вспоминаю свой сон. Руки Марка на теле. Его жаркий голос, исполненный боли. И шепчущий на ухо:

- Уля, прости.

«Не прощу», - зарываюсь в подушку и плачу. Их всех. Никого! Никогда. Всё забыть. И начать жизнь заново.