Глава 22

Яшке снятся кошмары, потому дрожит, не в силах успокоиться, а я качаю на руках, как когда-то его отца. Тимка беспокойным не был. Казалось, с детства у него и смелость, и отвага. И в армию ходил, когда другие скрывались, никогда за чужими спинами не прятался. Говорил: мам, ну кто, если не я?

Вот и теперь он там, а мы со Штоллером здесь.

Тошно от осознания, что придётся возвращаться на кухню, где этот человек. Даже мужем называть его не желаю, будто в одночасье он стал для меня настолько чужим, что страшно от этой мысли становится. С каждым годом понимаю суть пословиц всё лучше: от любви до ненависти – один шаг. Вот ей богу. Всего один – и мы уже друг другу враги.

Слышу, как сгребётся, будто кот, и передёргивает. Он всегда так делал, только сегодня невыносимо неприятно, хотя раньше я не видела в этом ничего ужасного. Будто всем своим существованием сейчас Штоллер заставляет меня его ненавидеть.

«Убирайся», - машу ему головой в сторону выхода. Молча, без слов. И так всё понятно.

Складывает ладони друг с другом.

«Умоляю».

Трогает свое мерзкое ухо.

«Послушай меня».

И тут же делает знак сердечка на груди, отчего меня чуть не выворачивает наизнанку. Боже, как же мерзко вот это его жеманство.

Он делает шаг в спальню, но тут же машу головой. Не желаю, чтобы это чудовище трогало ребёнка. Не этими лживыми руками, которыми обнимало чужое тело, не смотрело этими глазами, потому что они видели прелести Кати. Подружки, у которой же ещё недавно и груди нормальной не было. Боже, как мерзко.

Он зовёт меня, а я вижу, как покраснела его рожа. То ли от роз, то ли от чуда крема, которым он был намерен омолаживать меня.

Если бы я знала, что он уйдёт из квартиры, я бы не вышла отсюда. Но понимаю, сколько ни тяни – придётся вернуться к вопросу «Предатель в квартире». А потому, когда всё же Яшка засыпает, оставляю его в кроватке и закрываю дверь.

- Что с ним? – интересуется Штоллер заискивающе. Кажется, найди я блоху, он бы с тем же сочувствием смотрел мне в глаза, интересуясь её здоровьем. Потому что он чертовски виноват передо мной.

- Дед у него КОЗЁЛ, - делаю акцент на последнем слове. – Вот и кошмары снятся. Фонит от тебя гадостью, Штоллер, уйди уже с глаз долой. Ну чего тебе? – смотрю на него, не зная, как закончить этот ужас. Сейчас бы согласилась на три ФГС, которых до жути боюсь, лишь бы его тут не было.

- Лёль, ну в конце концов. Что мне ещё сделать? – он разводит руками. – Я извинился. Подарок вручил. Ну, хочешь, на колени встану?!

Отчего-то оба смотрим на пол, понимая, что никуда он вставать не будет. Да и что мне это даст?

- Ну с кем не бывает, я же живой, Лёль! Опутала чарами, вешалась на меня.

Ошеломлена его наглостью, а главное тем, с каким интеллигентным видом он мне это всё на блюде подносит. Так говорит, будто я его ещё и пожалеть должна. Поражают люди, которые предают, а потом ведут себя так, будто их предал ты.

- Ага, Серёж. Ведьма, не меньше, - выношу вердикт, а он не сразу понимает.

- Кто?

- Ну, Катя. Оплела так, что не понял. Ложился в постель с женой, а очнулся с любовницей. А я думала, такое только в сказках бывает, - качаю головой. Вспоминаю его прозвище – Черномор - из-за названия фирмы. Он когда открывал охранное агентство, думал, как его назвать, чтобы узнаваемо, чтоб у всех на слуху. Надька поди-ляпни: «Тридцать три богатыря». Ну так, в шутку, для смеха. А Штоллеру понравилось, ухватился за идею, так и назвал.

Ну а его за это стали все Черномором звать. Вот раньше говорила, что не похож, а теперь – одно лицо. Маленький, но не по росту, так-то он мужик видный, только сейчас для меня стал таким мелким и противным. Вот Черномор и есть.

- Зря тебя Черномором называют, Штоллер. Пора уже на Андерсона менять. Сказки только так сочиняешь.

Отправляюсь снова на кухню, потому что стоять в гостиной около двери ребёнка и препираться с мужем – неправильно.

- Когда ты домой вернёшься? – спрашивает, как ни в чём не бывало Штоллер.

- А кто скучает?

- Я.

Смотрю на наглое лицо лжеца, который даже не моргает. Надо же научиться так держать марку. Вот спокойный, как танк. А я извожу себя, как идиотка. С таких пример надо брать, только не знаю, где найти курсы: как быть последней сволочью, и чтобы нигде не ёкнуло.

- Мужчина, как машина, Штоллер. Должен быть у одной владелицы. Иначе…

- Иначе что, Лёль?

- Это общественный транспорт. В твоём случае уже довольно подержанный.

- Смешная шутка, - цокает он языком.

- Только это не шутка, Серёж. Вот чего тебе от меня надо? Сменил старую жену на новую любовницу – ну так радуйся! Пипирка работает, в груди гордость за себя любимого.

- Лёль, да пойми ты…

- Не могу, Серёж. Правда, - развожу руками в стороны. – Казалось, неплохо жили, детей растили.

Вспоминаю про Нику и машу рукой.

- Есть предел человеческой порядочности, но нет предела человеческой мерзости, - говорю ему, кривя лицо.

Наверное, он всё же понимает, что сейчас со мной говорить бесполезно, а, может, я обещаю ему, что подумаю над ситуацией, и это его успокаивает. Только он всё же уходит.

У всего есть конец. Даже финал его издевательства надо мной в этой квартире, хотя он воспринимал это совсем иначе.

Как же слепы бывают те, кто знает тебя много лет. А другие, наоборот, проявляют чуткость и понимание. Штоллер, как слон в посудной лавке. Пришёл, побил посуду, поойкал и ушёл. А в голове у него лишь понимание того, что он слон, что огромный, и иначе никак не вышло бы. Вот так обеляют себя многие. Только он не слон. Он кобель последней модели. Хотелось бы мне сказать, что таких больше не производят, только совру.

Мир состоит из боли и предательства. Только теперь у меня и другой больной вопрос. И теперь мне предстоит выяснить про Полину, потому что всё очень странно в этой истории. Может, потому она меня и не отпускала? Будто сама дочка постоянно находилась рядом, говоря о том, что я должна во всём разобраться? Словно её неупокоенная душа не давала мне прохода.

Наворачиваются слёзы.

Я даже не почувствовала, что с ней что-то. Не подсказало материнское сердце, как плохо ей. Как больно в последние минуты, зажатой в ненавистной машине. И в который раз я принимаюсь оплакивать своё горе.