Глава 50. Ольга

Мне ничего не остаётся, как уехать на Скорой с мужем. Пока ещё мужем, а в это время Бархатова, вполне возможно, ищет активы, которые попадут под раздел. Тут уж о симуляции говорить не приходится, потому что всё зашло слишком далеко, и Серёжу на носилках вытаскивают из квартиры. Хорошо, что в доме два типа лифта: легковой и грузовой, а потому не придётся стаскивать его по ступеням.

Усаживаюсь в машине позади вместе с больным, хотя ещё недавно была почти в его положении, правда, задело по касательной. Едем в больницу делать МРТ и другие анализы, а на меня по-щенячьи верно смотря знакомые глаза, и я не могу сейчас взять и послать его к чертям собачьим, потому что иначе перестану уважать саму себя. Он ненавистен, но вместе с тем мне его неимоверно жаль, потому что каждый в подобной ситуации достоен помощи.

Документы у фельдшера, я держу Штоллера за руку, которая работает, потому что он хватается за меня, как за спасительный круг. Будто именно во мне его связь с этим миром. Отпусти – и его не станет.

Я редко видела страх в его глаз. Первый раз, когда он внезапно ворвался в дом, требуя собирать вещи, потому что авторитет, которого он посадил, намерен был выйти по амнистии. И тогда он спрятал всю свою семью, пока не решил вопросы. Я не вникала, что и как. Но он говорил.

- Лёль. Тут или ты, или тебя.

Второй раз он был напуган, когда позвонили из школы, рассказывая, что у Ники подозрение на аппендицит. И вот теперь третий раз.

Ника не поехала. Да и сидеть рядом с ней в холле, ожидая, что скажут врачи, абсолютно не хотелось. Тот случай, когда поддержки не надо вовсе, хотя семья должна держаться вместе.

Работала с женщиной, у кого был семейный чат, и там все постоянно общались. Обменивались фотографиями, звонками, видео. Говорили друг с другом, и были в курсе всего, что происходит. Вот какой должна быть семья. А у нас лишь пародия. Хотя до недавнего времени я никогда бы так не сказала. Потёмкинские деревни, вот что было у нас. Показушность и лживость.

Прибываем на место, и Штоллера отвозят в кабинет с МРТ. Спустя время подтверждают очевидное: ишемический инсульт с частичной парализацией правой стороны тела. Говорить о последствиях никто не берётся, тут вопрос самого пациента, а потому Штоллера забирают дальше по этапу, а я обещаю, что завтра же вернусь сюда с необходимыми вещами. Возможно, сегодня, если успею до завершения приёмных часов.

Дежурить у постели больного не буду, в любом случае сейчас вопрос в реанимации, а там есть кому о нём позаботиться.

Отправляюсь обратно на такси, решая, что сегодняшнюю ночь проведу в доме.

Ники уже нет, но она звонила, поинтересоваться, чем закончилась наша поездка. И снова не покидает ощущение, что переживает лишь за себя. На что теперь жить.

Вспоминаю Карелова, размышляя над тем, что его действия могут посчитать пляской на костях, пока держатель «Богатырей» пребывает в таком состоянии.

- Привет, это я, - звоню ему, чтобы рассказать новости. – Штоллер в больнице.

- Что случилось?

- Инсульт.

- Надеюсь, ты не собираешься просить меня заморозить всё, потому что это дело двух дней.

- Не знаю, Юр, не по-человечески как-то.

- Хорошая ты, Олька, только слишком жалостливая. Ему плевать было на твои чувства, когда он баб других имел.

- Тут другое, Юр.

- Бизнес, Олька, не другое. Если б все друг друга жалели, никто бы империй не имел. Жаль дурака, да что поделать. Документы мои юристы уже готовят, деньги скоро пойдут, куда надо. А ты готовься на работу выбираться. Или уже передумала?

- Нет, - звучит из моих уст. Я должна сама думать о себе, а моя жалость ни к чему хорошему не приведёт.

- Ну вот и договорились. А от меня Серёге привет, если уж шефство над ним взяла, и мандарины. Скину на карту, что следует. Ладно, держись там, если надо что-то - звони.

Он не дожидается моей реплики, отключая трубку, а я просто сижу на кухне, смотря на бутылки и закуску, которые, возможно, стали последними в жизни Штоллера, и думаю о превратности наших жизней.

Собираю мусор, отправляя его в ведро, и нахожу телефон Штоллера. Руки потеют. Кажется, гаджет сейчас выскочит из них, но в этот момент ему звонит кто-то. Значится «Олег К.», и я нажимаю зелёную трубку, намереваясь рассказать о том, что произошло. Вдруг кому-то очень нужен Штоллер.

- Я всё сделал, - звучат слова собеседника без приветствия. – Девчонка теперь больше ничего не скажет.

Испуганно нажимаю отбой, округляя глаза, и мысли в голове мечутся, пытаясь осознать значение слов. Он говорил про Катю? Или это совсем по другому поводу?

Тут же звонит Тимка, уже на мой, и я беру себя в руки.

- Привет, сынок, - пытаюсь не выдать голосом испуг, хотя неимоверно колотит.

- Как ты?

- Да хорошо, а у тебя что?

Обмениваемся незначительными фразами и любезностями, и умалчиваем друг от друга о важном. Он о том, как ему тяжело, я уверена в этом. Там не может быть легко. Я про то, что Штоллер в больнице. Не хватало Тимке ещё об этом думать. Как будут новости – скажу конкретно.

Не говорю и про нашу фирму, которая уже и не наша вовсе. Следую по его стопам: всё отлично, как обычно, а потом говорю, как люблю.

Спустя час, когда уже измучилась сомнениями, звонит Петров, и сердце неприятно сжимается. Я боюсь того, что он может мне сказать, и собираюсь с духом, чтобы ответить.

- Вечер добрый, - звучит его голос. – Есть кое-какие новости.

Хочется спросить: хорошие или плохие. Только в моём случае ничего хорошего быть не может.

- Я нашёл любовницу вашего мужа.

Окатывает страхом, и сразу представляю её в реке или в лесу: истерзанную и с несколькими ножевыми. А, может, попавшую аварию, как Полину? Или задушенную, со следами верёвки на шее.

- Она жива? – внезапно вырывается у меня, будто я всё это время боялась, что Штоллер может что-то сделать с Катей. А вдруг он так же решил вопрос с Полечкой? И ожидаю приговора с той стороны связи.