Глава 23

Дальше выдалось несколько очень непростых недель.

Родители Ольги были настроены крайне серьезно, и нам пришлось еще несколько раз с ними встречаться. Не скажу, что встречи оказались приятными, но по крайней мере у этих людей были четко выстроены границы между тем, что такое хорошо и что такое плохо. Они не отказывались от того, что предложил Прохоров, но и не просили чего-то сверх этого. Так же они не требовали от него какого-то особого внимания к внебрачному сыну.

— Мы все понимаем, — спокойно сказала Елена, — наша дочь поступила бесчестно. Она не имела никакого морального права обманом заводить ребенка от мужчины, в надежде что ее за это будут содержать. Тем более от женатого. Это подлый поступок, который испортил жизнь всем, и вашей семье, и Гордею, и нам, и ей самой. И прекрасно понимаем, что не стоит ждать каких-то чувств к нему с вашей стороны. Не отказали в поддержке — и на том спасибо. Не переживайте, мы с Васей вырастим пацана. Мы давно о внуках мечтали, а получили сыночка… Надеюсь, в этот раз не допустим таких ошибок, как с дочерью.

Василий был не столь благодушен — синяк на полщеки как-то не располагал к дружеским отношениям, но с женой согласился.

Так или иначе, но все их действия были направлены на благо ребенка, чего не скажешь про Ольгу.

Эта звезда еще дважды пыталась подкараулить нас у выхода из офиса и вытребовать денег, иначе она не отдаст сына родителям и так и будет маячить на горизонте и отравлять нам жизнь. Еще угрожала найти наших детей и все им рассказать, а заодно познакомить с братиком.

Потом, правда, как отрезало.

Я подозревала, что доведенный до предела этими выходками Прохоров наплевал на манеры и хорошенько ее прижал, пообещав «сладкую» жизнь, если она еще раз к нам сунется. Уж не знаю, что он сказал или сделал, но после этого ее как ветром сдуло.

Мне он, естественно, ни в чем не признался, но судя по тому, как старательно делал вид, что ни при чем — еще как был при чем.

Ну и ладно. Я не против. Если эта дура по-другому не понимала, то и черт с ней. Даже если бы муж решил ее расчленить и закопать где-нибудь в лесу, я бы стояла у него за спиной и держала фонарь, чтобы ему удобнее было орудовать лопатой.

Брат, кстати, принес информацию по Ветлицкой, той самой Ольгиной подруге, которая притащила ее на тот злосчастный вечер и посоветовала окучить Прохорова.

Как и следовало ожидать, рыльце у девочки тоже оказалось в пушку. Личный водитель, нанятый мужем, не только на машине ее катал, но и еще кое-на чем. А как говорится в пословице? Правильно. Любишь кататься, люби и саночки возить.

Ее муж об этом узнал в тот же день, как мне принесли информацию. Через неделю они уже были в разводе, и предприимчивая дама, до этого свято верившая в свою безнаказанность, паковала чемоданы обратно в свой Зажопинск. Ветлицкий, в отличие от моего мужа, оказался мужиком жестким и жестоким. Пригрозил ей, что если он узнает, что она снова навострила лыжи в столицу, то разговор будет коротким, а поиски ее останков, наоборот, долгими.

Я предупреждала — безнаказанным никто не уйдет.

Отныне Ирме въезд в столицу был заказан. Мужик, правда, вразнос пошел. К прежней жене и детям не вернулся, вместо этого завел себе любовницу лет восемнадцати. А может, даже и не одну. Меня их история интересовала мало. Я хотела возмездия — я его получила.

Подружки-затейницы, решившие, что они такие распрекрасные, что им все можно, получили по заслугам. Вряд ли, конечно, до них дошло, что получили заслуженно и за дело — такие всегда уверены в собственной непогрешимости — но разгребать последствия им придется долго.

Олесе я, наоборот, помогла. В тайне, не сказав ни ей, ни кому-то еще. Узнала, что та ищет работу, ну и позвонила кое-кому, чтобы ее приняли. Она молодец, потому что в таком окружении не потеряла человеческое лицо и пыталась жить честно.

Выдохнуть мне удалось только после того, как с документами все было улажено, и родители Ольги уехали из города вместе с мальчиком.

Теперь они были официальными опекунами, а Ольга осталась без родительских прав и даже малейших привилегий. Прохоров свернул договор аренды, родители перестали присылать денег на жизнь, так что бедолажке пришлось царапаться самой.

В тайне от Глеба я наняла человека, который за ней присматривал. Просто на всякий случай, вдруг она снова решит взяться за старое и появится поблизости рядом с моей семьей. До родов оставалось совсем немного времени, и сюрпризы в виде обнаглевших, неадекватных девок мне не нужны.

Правда, потом мой человек выяснил, что Прохоров тоже кого-то нанял, чтобы присматривать за Ольгой. Такой вот двойной контроль.

Мы признались друг другу, посмеялись… и оставили все как есть. Пусть будет под присмотром, а то мало ли…

— Если она посмеет хотя бы посмотреть в нашу сторону — я ее урою, — совершенно серьезно пообещала я.

— Моя ж ты кобра, — усмехнулся муж, притягивая меня к себе.

Живот тут же протестующее заходил ходуном.

— Осторожнее, Прохоров. Твой кобренок не любит, когда его притесняют.

— Весь в маму, — Глеб положил руку на живот и аккуратно погладил. Внутри затихло, а потом как пнуло! Я аж охнула.

А муж опустился к животу и начал тихо говорить:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍ — Мамку обижать нельзя. Она у нас самая лучшая.

— Да-да, хвалите меня, — милостиво разрешила я.

— Не мешай, видишь, у нас серьезный разговор.

В общем пришлось мне стоять и, прикрывая рот ладонью, чтобы не рассмеяться, ждать, пока они «наговорятся».

* * *

— Простила? — спросила Дарина. — Уверена?

— Уверена.

На все сто. Я уже не в том возрасте, чтобы обманывать саму себя и жертвовать своим душевным спокойствием в пользу ненужных игр.

— Я вот не пойму, то ли ты, Танька, отчаянная девка, то ли отчаявшаяся, — Карина, как всегда, была настроена самым что ни на есть воинственным образом, — я бы его провернула и выкинула, еще бы и всю репутацию в унитаз спустила, без порток оставила и не разрешила общаться с детьми.

— Да-да, мы уже все поняли, что ты амазонка, которая приторговывает на черном рынке скальпами провинившихся мужчин, — насмешливо сказала Милена.

— Ну, а в чем я не права. Изменил? Изменил. Детали не имеют значения.

Еще как имеют.

Если бы Прохоров был злостным изменщиком, если бы за моей спиной самозабвенно крутил шашни с Оленькой или с кем-то еще, постоянно обманывал, а потом с умным видом говорил, что я все не так поняла, или еще хуже — сказал бы хоть слово о том, что это я виновата в его загулах, а он желтый и пушистый, и вообще самец, которому положено полигамное разнообразие, дабы сохранить блеск в глазах и порох в пороховницах — я бы его и провернула, и выкинула, и все остальное, что требовала сделать Карина. Что уж поделать, я — не добрая домашняя курочка, готовая терпеть что угодно, лишь бы дома были штаны, и лучше буду одна, чем с тем, кто осознанно предает.

То, что произошло с нами, я даже не могла назвать изменой. Это парадокс, сюр и дешевая постановка бездарного режиссера. И пострадали здесь все. И я, и Прохоров, и дети. Мне оставалось только надеяться, что суке-Оленьке рано или поздно прилетит такой бумеранг, что будет хлебать полной ложкой и давиться, не успевая проглатывать.

Мне даже думать об ней не хотелось. Гадко.

Саранча. Нет, не саранча. Глиста, мечтающая поселиться в чьей-нибудь кишке и питаться за счет носителя.

Мутило от нее, от всей этой мерзкой ситуации.

Я мечтала перевернуть эту страницу нашей жизни и забыть, как страшный сон.

Мы с мужем сделали все, чтобы огородить свою семью от этой пиявки — и охрана, и полиция, и еще то, чем лучше на людях не светить. Теперь, если она сунется к нам, то ей впору будет заказывать деревяный ящик, обитый бархатом.

Я иногда думала, а почему сразу не сделали так? Как только она нарисовалась на горизонте, надо было давить ее так, чтобы голову не могла поднять, а мы все мялись, приличия какие-то соблюдали. Воспитание, мать его. Вера в то, что у любого человека где-то в глубине черепной коробки должен быть мозг. Хотя бы крошечный, но способный осознать, что такое хорошо, а что такое плохо.

Увы. У некоторых в голове был только калькулятор и список хотелок, которые обязательно кто-то должен был преподнести на блюдечке с золотой каемочкой.

Откуда вообще у некоторых берется святая уверенность, что им все вокруг должны только потому, что они такие распрекрасные? Захотела красивую жизнь — трусы сняла и пошла на охоту. Семья, не семья, пофиг. Дети — вообще разменная монета. Не жалко ни своих, ни чужих. Всех в расход, главное квартирку получить, машину, сумочки, телефончики…

Я, наверное, никогда этого не пойму. И не собираюсь понимать.

У меня чертовски большие вопросы к судьбе, которая подогнала нам такое испытание. Уж не знаю, чем мы его заслужили, но надеюсь, что справились достойно.

Вынесли ли из этого урок?

О, да! Еще какой.

Не всегда все так, как выглядит на первый взгляд. Гордость хорошо, но здравый смысл лучше. Не рубить с плеча. Не уступать своего. Семья превыше всего.

Можно долго перечислять.

— Не жалеешь, что простила?

— По факту, не за что там было прощать.

— А если…

— Никаких если, девочки. Я люблю Прохорова, Прохоров любит меня. У нас крепкая семья. Встряхнуло, конечно, не слабо. Но что уж… было и было.

— Ну и молодцы. Пока живы, можно все исправить, — вздохнула Леночка, — я очень за вас переживала. Вы же с юности вместе, всегда друг за друга горой, а тут такое… Было бы грустно, если бы такая семья распалась из-за какой-то меркантильной дряни.

— Я вообще считаю, что таких надо сажать или отправлять в ссылку. Ведь вы выстояли, а кто-то другой сломался бы, уступил, и в мире бы стало на несколько одиноких и несчастных людей больше.

— Дарин, да пофигу таким красавицам на чужое одиночество. Их только своя кормушка волнует. Тут только держаться друг за друга, не отпускать, не сдаваться. Гнать их ссаной метлой, так чтобы боялись оглянуться. Только так.

Да. Только так.

Я рада, что мы с Глебом удержались и не отпустили друг друга. Чтобы ни случилось — он моя жизнь. Мой свет. Человек, ближе которого нет на всем свете.

А если еще какая-нибудь звезда начнет виться вокруг и предлагать свои прелести взамен на сладкую жизнь, я церемониться не стану — возьму вилы, и хана всем. Благо, опыт теперь есть. А еще я знаю наверняка — Глеб любит и будет выбирать меня, даже если ему предложат всех прелестниц этого мира.

И да, ошибку, совершенную под давлением коварных обстоятельств, простить можно.

Я простила. Не жалею.

Мама меня поддержала:

— Ты все правильно сделала, дочь. Нельзя отказываться от своего счастья только потому, что кто-то на него позарился и посмел оставить грязный отпечаток.

— Это непросто.

— А было бы проще, откажись ты от семьи? Было бы легче, если бы не простила? Не стала разбираться, а просто выжгла бы все напалмом, не оставив вам ни малейшего шанса?

— Не было бы.

— В том-то и дело. Прощать — это искусство. Тонкое, филигранное, не каждому доступное. Проще хлопнуть дверью и уйти в туман, изображая жертву. Сложнее остаться и во всем разобраться. А прощать… прощать надо уметь. Нельзя спускать злостный обман, пренебрежение, унижение. Нельзя прощать того, кто плевать хотел на это прощение и использует слово «извини» как разменную монету. Многого нельзя прощать, потому что ни к чему хорошему это не приведет. Вранье повторится, унижение будет только усиливаться. Но иногда случаются вот такие ситуации, как у вас. И тут главное уметь слушать. Друг друга, а не посторонних. И делать так, как нужно вам, а не посторонним. И прощать назло всем злопыхателям. Только так их козни станут бессмысленными.

— Я знаю мам, — улыбнулась я.

А она налила и выставила на стол чайник, кружки и как бы невзначай добавила:

— Но про правило одной ошибки, тоже забывать не стоит. Потому что один раз — ошибка, второй…

— Второй раз — привычка, — закончила я за нее. — Не переживай. Не забуду. Если Глеб когда-нибудь решит устроить такой аттракцион еще раз, то стану не разведенкой, а вдовой.

— Ну зачем же так радикально… Хотя…Видела я тут одну черную шляпку с вуалью… Миленькая…

Мы посмеялись, потом пили чай, обсуждали дальнейшие планы, а ближе к вечеру мне позвонил Глеб. Мы должны были вместе забрать детей из секций и отправиться в кафешку.

Только этим планам не суждено было сбыться, потому что мой пузожитель решил, что его время пришло, и пора на волю.

Я только успела спуститься от матери и подойти к нашей машине, как внутри что-то щелкнуло, екнуло и по ногам потекло.

Ну ё-моё…

Накрылась кафешка.

Я тяжко вздохнула, обошла машину и постучала в водительское окно:

— Тань, ты чего? — удивился муж.

— Воды отошли.

— Что? Как? Почему? Еще неделя!

Он аж побелел бедный.

Это было смешно. Я третий раз в жизни говорю ему эту фразу, и каждый раз у мужика такое удивление, что не может нормально три слова связать. Прям чудо-чудное, диво-дивное. Девять месяцев не догадывался, что этим закончится, и вот опять…

Правда, надо отдать должное, опыт все-таки сказывался. Глеб взял себя в руки и буквально за минуту перешел в режим заботливого самца, оберегающего свою самку.

Отвез меня в роддом. Потом сгонял за детьми, завез их к матери, клятвенно пообещав, что кафешка будет, но чуть позже. Затем заскочил за беременной сумкой и рванул ко мне.

Сидел со мной в палате все время, пока бушевали схватки. Мял спину, держал за руку, рассказывал какие-то дурацкие истории, отвлекая меня от болезненного процесса.

С ним было спокойно и надежно. И я представить себе не могла, как проходила бы все это одна. Без него.

Я не хочу без него. Я хочу с ним. С нашими детьми, которых совсем скоро станет на одного больше. Хочу, чтобы в нашем доме всегда был смех, уют и радость.

В этот момент я окончательно отпустила ситуацию с Оленькой. Пошла она к черту. Я не позволю какой-то никчемной козе омрачать нашу дальнейшую жизнь. Буду счастливой, здесь, сейчас, и через много-много лет, с ним. А всякие меркантильные твари могут идти лесом.

Когда начались потуги, и меня забрали в родильный зал, Глеб тоже был со мной. Держал за руку, поддерживал и даже сам тужился так, что чуть не потерял сознание.

— Папаша, вы бы отдохнули что ли. У нас все под контролем, — медсестре пришлось его усаживать на стульчик в уголке, чтобы не повалился на пол. А то бы пришлось не только роды принимать, но и взрослого контуженного мужика в чувства приводить.

В принципе роды были… обычными. К четвертому ребенку я уже смирилась с тем, что беременной из родильного зала еще никто не уходил. Поэтому слушала врача, не нервничала и даже умудрялась в перерывах между потугами переброситься словечком с бледно-зеленым мужем.

Последнее усилие, и в зале раздался возмущенный детский плач.

— Голосистый какой, — восхитилась акушерка, забирая у врача наше сокровище, — ну, задаст он вам жару.

— Ничего, мы привычные, — выдохнула я, облегченно откинувшись на подушки.

Кажется, муж даже прослезился, когда взял на руки маленький кряхтящий кулек.

На эту ночь он остался в клинике вместе со мной. Благо, ВИП-палата для совместного пребывания была оплачена давным-давно. И пока я приходила в себя — а это было непросто, учитывая, что роды почти в сорок это совсем не то же самое, что роды в двадцать — помогал мне с сыном.

Даже не отдал медсестре, когда та пришла и предложила его забрать, чтобы мы отдохнули. Все сам.

Утром Глеб уехал, и я была абсолютно спокойна за то, как он справится и с детьми, и с домом, и с работой, и с подготовкой детской.

Спустя три дня на выписку приехали все. Муж, дети, мама. Были шары, поздравления, море объятий. Мы приехали домой, и там действительно все было готово к прибытию нового члена семьи.

Маменька в очередной раз прослезилась — она так делала на каждом из рожденных мною детей.

Близнецы рассматривали брата с настороженным интересом, а Кира как дама, умудренная опытом, авторитетно заявила:

— Как хорошо, что теперь ваша очередь делиться игрушками.

А Глеб был просто счастлив и горд. И, улучив момент, когда в комнате никого кроме нас не осталось, крепко обнял и прошептал на ухо:

— Спасибо, Танюш.

И в этом тихом «спасибо», была не только благодарность за ребенка, а гораздо, гораздо больше.