19. Все

“Все” С этого слова всегда начинаются худшие дни, заканчиваются лучшие истории. С ним уходят люди, которых беззаветно любишь. Мне не передать, как я его ненавижу. Оно липкое, влажное от пота, слез и крови. В нем смешаны вонь гниения тела и запах чистоты больничной палаты. Оно звучит в моей голове хором голосов всех тех, кого я любила, и кто сделал мне невыносимо больно. Пальцы сжимают телефон, а подкатывающее осознание – горло. Легкие печет от редких, коротких вдохов. Это все уже когда-то было. Волна воспоминаний начинает душить сильнее. *** Моя жизнь закончилась, когда мне было одиннадцать. В самый разгар лета, душной июльской ночью. Доносившийся из окна сладкий запах за день нагретых на солнце абрикос и нежный – цветущих лип остался навсегда предвестником грозы и горя. Из телефонного разговора с безразличной медсестрой я поняла, что это конец. Папа умер. Папа. Самый синильный мужчина в мире. Который, совсем недавно учил, оберегал и любил, сегодня просто умер. Не спасли. Не успели. Не смогли ничего сделать. Как такое могло случиться? Мы же так и не собрали радио и ждут билеты в планетарий на пятницу… Пальцы похолодели, а по щекам потекли горячие слезы. Я слышала собственный пульс, будто я под водой. И не могла дышать по той же причине. Пытаясь положить трубку на стол не глядя – смахнула хрустальную вазу. Она разбилась на миллиард сияющих звёзд. Я не могла оторвать взгляд от осколков, поражаясь их неуместной красоте и блеску. Глаза наполнялись слезами, смазывая картину. Так завораживающе прекрасно и невероятно остро. Порыв ветра бросил в лицо занавеску, и вместе с этим я сделала вдох. Вернулись звуки – болезненный хрип моего дыхания, короткие гудки из трубки на полу, гром, завывание ветра и шелест листвы на улице. Дождь лил весь следующий день и как бы тщательно я ни пыталась натереть лаковые туфли, они все равно оказались испачканы в кладбищенской грязи. *** Очертания предметов расплываются, исчезают в темноте, которая выжигает все мысли. Чувства и ощущения смешиваются, все сигнальные системы в теле вопят как сумасшедшие. Полная дезориентация кружит голову. Сердце то ли остановилось, то ли колотится как безумное. Никак не могу поймать пульс на запястье, а мои ладони попадают в капкан чего-то горячего. Оказалось, что Яр сидит передо мной на корточках, согревая нервные пальцы своим теплом. Цепляюсь за его руки в последней надежде. Он забирает телефон, усаживает в кресло и не отпуская мои ладони, пытается говорить с мамой. Я практически не слышу слов хоть и слежу за губами. В голове сплошная муть. Когда он заканчивает разговор, я молча задаю вопрос, который не смогу никогда произнести вслух. Ему даже не нужно отвечать. Он просто опускает взгляд и совсем незаметно отрицательно качает головой. Из сжатого в кулак сердца на волю вырывается боль. Меня накрывают волны и я даже не пытаюсь сопротивляться. Вот теперь бешеный пульс бьет по ушам, горло саднит от рыданий, а простынь в которую укутался Яр, становится мокрой от слез. Стук чужого сердца как бы подает пример моему, умоляя успокоиться. Яр крепко обнимает и гладит по спине, немного отстраняется, чтобы заглянуть мне в глаза. – Ая, мы сейчас должны заехать за вещами, и я отвезу тебя домой, – смотрит, не отрываясь и начинает хмуриться. И не зря. Его сожаление вот-вот запустит новую лавину слез. – Домой? Я ничего не понимаю… – На твою съемную квартиру. Ты соберешь вещи. И мы поедем в твой родной город. Раз – мы приезжаем к моей квартире, и Яр помогает собрать необходимые вещи, так как сама я просто бросаюсь из угла в угол оставляя каждое начатое дело на полпути и застываю, не понимая, что вообще я делаю. Два – долгая дорога тянется бесконечно и я укутанная сном, навеянным успокоительным, снова возвращаюсь в прошлое. Туда, где жаркое лето на даче, клубника прямо с грядки, грязные пятки и песни под гитару у реки. Туда, где каждое воскресенье приезжает дедушка с последними новостями из города, гостинцами и крепкими объятиями. Я жду этого дня всю неделю. Но лето давно закончилось, и он больше никогда не придет. Три – город детства встречает дождем, скрипучими качелями, душным подъездом. Мама – безликой тенью. Мы никогда не были сильно близки, но держимся друг за друга из последних сил. Больше никого не осталось. Четыре – квартира после ремонта неузнаваема. Только одно место хранит осколки прошлого. Моя комната была такой же перед тем, как я съехала, выйдя замуж. Но сейчас она будто стала на пару размеров меньше. Забавные постеры, рисунки прямо на обоях, гардина с мишками – больше не про меня. Детство закончилось с уходом последнего близкого человека с колючими щеками и самым большим в мире сердцем. Пять – запах ладана, сырого дерева, земли. Плач, соболезнования, молитвы. Четыре гвоздя по восемьдесят миллиметров. По пять ударов на каждый. Меня снова заставляют бросать влажную землю голыми руками. Черные комья липнут и не оттираются хоть и сдираю кожу до красноты. Дрожь пробивает тело электрическими разрядами, ноги слабеют, будто увязая в грязи. Мне не дает упасть только крепкая рука на талии. Яр… Я забыла, что Яр здесь. Он все время был рядом. Мне очень надежно в его руках и я цепляюсь сильнее. Прячу лицо у него на груди, пачкая рубашку. Но на черном незаметно. Да и ему все равно. Он только крепче прижимает меня к плечу и зарывается носом в волосы. – Все закончилось. Мы можем уехать. – А как же поминки? – Никому не станет лучше, если будешь себя мучить. Тебе нужно немного отдохнуть. Если захочешь, присоединимся чуть позже. – А мама? Она одна не справится. – С ней Артур и его мать. Он все проконтролирует и поможет, а она поддержит. Не переживай. Хотя бы об этом. – Турик приехал? – Да, утром. – Тогда мне нужно… – Не нужно. Я предупредил. Пойдем к машине. Но просто уйти не получается. Незнакомые мне люди подходят с соболезнованиями, историями о дедушке и восторгами, какая же большая я выросла. Никто не замечает, как мне тяжело все это выслушивать. Только Яр, аккуратно, но строго сворачивает эти разговоры. У ворот нас неожиданно встречает Соня. Мы долго молча обнимаемся. – Ты как здесь? – не узнаю скрип, который звучит вместо моего голоса. – К своим приходила. Тебя заметила, решила дождаться. Ты исчезла так внезапно, дома больше не появлялась, а номер стал недоступен. – Да, сменила. Прости я без сил. Приходи ко мне завтра, поболтаем? Я теряюсь, когда Соня просит новый номер. Все цифры в памяти ссыпались в один чан, и я никак не могу их выстроить в правильном порядке. Их, почему-то наизусть, помнит Яр. И мы, наконец, уходим. Не оборачиваясь. Оставив кусок моего сердца под толстым слоем сырой земли. Не замечаю дорогу домой. Просто закрываю глаза и чувствую, как из уголков глаз бегут теплые дорожки слез. Я их не вытираю. Бесполезно. Чувствую, как воротничок платья становится неприятно-влажным. Плевать. Яр обнимает мою ладонь, безвольно лежащую на коленке. Ни на секунду не дает мне забыть, что он здесь. Со мной. Дома темно. Не включая свет в длинном коридоре, тихонечко крадусь, боясь нарушить тишину. На стенах развешаны снимки. Иду медленно сквозь всю жизнь, перебирая воспоминания. Даже с закрытыми глазами вижу счастливые фото. Первое свидание мамы с папой, серия свадебных снимков: в загсе, с вечным огнем, у какого-то памятника, дедушка в маске Брежнева, в руках с огромной капустой. Им точно не было скучно. Вот меня забирают из роддома в толстом коконе одеяла, вот мой первый день рождения в синем платье, красных туфлях с зеленой трубкой телефона в руках, первое первое сентября с пышными бантами и гладиолусами, последнее фото с папой… Точнее, сделанное папой. Выступления, выпускной и еще множество радостных снимков. Не глядя останавливаюсь у фотографии с дачи. Мне пять, поздняя осень. На огненном фоне красно-золотой рябины я стою на табуретке, а позади дедушка. Одной рукой он страхует меня, другой держит огромного рыжего кота Васю. Хвостатый явно против, но кто бы его спрашивал. Дедушка был солнцем. Только веселые истории, только яркие песни и всегда лучезарная улыбка. И тут он именно такой. Несмотря на кота, который всеми лапами и зубищами вцепился ему в руку. Он всегда был мне рад, помогал с домашкой и отважно пробовал мои первые кулинарные шедевры. Несмотря на сырое тесто и дикое количество соли, ему всегда было вкусно. – Спасибо тебе, самый добрый и заботливый человек. Ты сделал мое детство счастливее, поддерживал несмотря ни на что, любил без каких-либо условий. Прости, что не смогла быть рядом, когда нужна была тебе, – шепчу, беззвучно уперевшись лбом в стену, рядом со снимком. Боль все еще со мной, но дышать становится чуточку легче. Несмотря на все ритуалы, чувство, что мы по-настоящему попрощались, приходит только сейчас. Волна слез в этот раз не топит, а словно лечит своей солью. Горячие ладони Ярослава обнимают плечи и я понимаю, что замерзла. Холод пробирает до дрожи. Он чувствует, это укутывает в плед и уводит меня на кухню пить чай. Странно наблюдать, как практически посторонний человек так стремительно врывается в жизнь. Он уже знает не только где взять чайник, чашки, чай, но и выбирает мой любимый. Ярослав отчаянно сражается с габаритами кухни. Счет не в его двухметровую пользу. Но он уже профессионально уворачивается от плафона светильника, весящего над столом. В такие моменты я чувствую, будто я дома. Не сдерживая порыв встаю и обнимаю его со спины. Он все время был здесь. Помог организовать похороны и решал вопросы в морге. Уезжал только поздно ночью отсыпаться в гостиницу неподалеку и возвращался рано утром с завтраком. Я бы справилась сама, но чего бы мне это стоило… А он смело взял все в свои руки. Ярослав разворачивается ко мне лицом и окутывает объятиями. Неожиданно самое спокойное и надежное место на всей земле оказалось там, где я слышу стук его сердца и чувствую его тепло. Мне очень надежно в его руках. – Яр, я, кажется, влюбилась, – выпаливаю то, что хочется сказать сильнее всего. – Ай, мне придется уехать. Нужно на работе быть утром. Не могу больше откладывать, – говорит с сожалением, нежно поглаживая по спине, перебирая пряди волос, успокаивая поднявшуюся за секунду панику. Он меня не услышал? Не понял? Я никакого права не имею его держать, но совершенно не хочется оставаться одной без его тепла, защиты и уверенной поддержки. – Конечно. Ты и так сделал… – сбиваюсь, не понимая, что произошло. Он решил сбежать? Сейчас? – Ты и так сделал для нас все. Не знаю, как благодарить. Я сама бы с ума сошла. Спасибо, Яр. – Очень не хочу оставлять тебя в такой момент одну, – говорит невпопад, уткнувшись мне в волосы. – Мне нужно побыть с мамой. И немного прийти в себя. Не хочу пока обратно, – говорю, испугавшись, что он сейчас позовет с собой. И одновременно надеясь, что позовет. – Артур выбил тебе отпуск до конца недели. Он вернется и подробнее расскажет. Я быстро все решу и приеду обратно. За тобой. Чай остается остывать на кухне, а мы укладываемся на диван у меня в комнате и болтаем о всякой ерунде. И вроде бы все хорошо, но мое признание так и остается без ответа. Через полчаса, в самый разгар какого-то дурацкого спора я понимаю, что снова попала под влияние колдовского золота, забыв о том, кто он и почему мы здесь. ЗДЕСЬ! В моей подростковой комнате. Где стены увешаны нелепыми постерами, над рабочим столом висит пробковая доска с записками, открытками еще со школьных времен. Тут же под доской, прямо на стене записаны номера телефонов. Если спуститься пониже и отогнуть краешек обоев, можно узнать все мои пароли. И меня совершенно не пугает то, что он все это видит. Это все я и про меня. Если он все еще не сбежал… Или сбежит?.. Вряд ли Ярослав мечтал услышать признания от зареванной девчонки, в комнате, которая скорее подошла бы тринадцатилетнему пацану. Но он ничего, держится. Долго и молча смотрит мне в глаза своими золотыми, целует кончик носа и укладывает себе на грудь. Вслушиваюсь в стук его сердца. Может, оно ответит, раз Ярослав молчит? Но нет. Он только прижимает к себе крепче и длинными пальцами перебирает кудри. Расслабляюсь в его руках настолько, что засыпаю. Меня не будит ни приход мамы, ни заглянувший Артур. И только когда Яр тихонечко целует, сквозь сон я хватаю его руку и не желая отпускать беру в плен. Прячу у себя под щекой и оплетаю всей собой. – Малышка, мне пора. Я позвоню утром, – щекотно шепчет на ухо и выцеловывает дорожку от уха до уголка губ. В благодарность за такие подношения помилую руку и с сожалением, но отпускаю на волю. Сон тут же меня уносит и крепко держит до позднего утра. В реальность меня тянет тоненькой ниточкой умопомрачительных запах кофе. Втягиваю воздух с наслаждением, чтобы получше распробовать. Ммм… Кофе с соленой карамелью. Приоткрываю один глаз и вижу как Артур, раскачиваясь на стуле, закинув ноги на стол, жрет круассан. Крошки, с невероятно аппетитным хрустом слоеного теста, летят во все стороны, устилая не только его футболку и штаны. Они уже проникли во все труднодоступные места за плинтусом так надежно, что выковыривать их будут следующие поколения. Кажется, даже одна рота особо острых хрустяшек выдвинулась мстить мне за эти мысли и подбираются с правого фланга по постели. У меня уже все чешется. Турик как всегда! Раньше так часто начиналось утро. Был период, когда мы буквально жили друг у друга. Шли из школы домой в разных компаниях, но каким-то чудом оказывались в одной квартире. Пока один играет, другой делает и переписывает домашку на двоих. Разным почерком. Мы устраивали пикники на балконе и даже разочек самый настоящий потоп. Утро неизменно начиналось с шуток, веселья или скандала. По настроению. Иногда и все вместе, чего добру пропадать? На мгновение потерявшись во времени, улыбаюсь тому, что все по-старому, мы просто вернулись домой. Но улыбка, растягивая губы, открывает свежие раны, глаза застелены туманом и пересохли от постоянных слез, в горле крошка из стекла. Память по кирпичику восстанавливает события, и голова начинает болеть все сильнее. -Турик, что за свинство? – скрипучие звуки с трудом продираются сквозь острые осколки. Видимо, смирившись с потерей и не ожидая моего возвращения в мир живых, он пугается неожиданных звуков и опасно качнувшись на задних ножках стула с грохотом, заваливает всю конструкцию имени себя. Разлука Турика с огрызком от круассана проходит очень эффектно. Друг со стулом летит в одну сторону. Хвостик круассана в другую, смачно впечатываясь в лицо Дина Винчестера на постере. То ли вишневая, то ли клубничная начинка очень драматично стекает вниз, капая на пол. Притяжение делает свое дело и измочаленный кусачек теста падает на пол в кровавую лужицу джема. Венчает это представление грохот падающего стула, тела, красочный фейерверк из крошек и громогласное: – Айка, ….! Ну, допустим, ой. – Пилипенко, ты одурел совсем? – вместо меня почему-то говорит молодой Джигурда. – Это что за акробатический этюд со стулом и едой? – Я, между прочим, поесть тебе принес, неблагодарная! – поддевает меня, не вставая с пола, а поудобнее устраиваясь, подкладывая под голову лапу огромного плюшевого медведя и подъедая крошки со своей футболки. Ну вот взрослый же уже мужик! Но у меня в комнате нам всегда тринадцать. Закипевшее возмущение заставляет подняться. Онемение, от сна в одной позе, мышцы сопротивляются и не хотят просыпаться и включаться в работу. От каждого движения кожу покалывают острые иголки. Турик, когда пришел, снял черную ткань и открыл зеркала трюмо напротив кровати. Вид открылся впечатляющий. И без того не красавица, но теперь… Щеку рассекают шрамы, оставленные неудобной подушкой, когда-то аккуратная французская коса выглядит растрепанной паклей, глубокие тени залегли под глазами, придавая очень болезненный вид. Теперь понятно почему, Яр мне так и не ответил… Переступая через длинную тушку друга, подхожу к раненому постеру. Старший Винчестер все так же дерзко и с вызовом смотрит мне не просто в глаза, а прямо в душу ускоряя ход сердца. Прости, милый, но тебя уже не спасти. Ты был хорошим другом. Провожу пальцем по скуле Дина, собирая кровоподтек. Артур видел и не такое в моем исполнении поэтому, я спокойно облизываю подушечку пальца, и кислая вишня взрывает рецепторы. Вкус середины лета и заката разбавленный крахмалом с сахаром. Остро не хватает ноток коньяка. Можно без вишни. И оставьте меня в одиночестве. Заглядываю в коробку на столе, где сиротливо жмется в уголочек последний круассан. Да, неправильно Артур оценил степень происходящего в моей жизни. Выпечкой тут уже не поможешь. Таким количеством уж точно. – Так хотел накормить, что почти все сам схомячил? – подцепляю оставшийся круассан и тоненькая корочка тут же соблазнительно похрустывает. Знают французы, как сводить с ума. Это же чистая эротика. Очень хочется стонать от первого же укуса. – Один я оставил. Ты мелкая, хватит. И вообще, меньше дрыхнуть надо было! Я Ваше Величество уже час жду! – Так, все, вали отсюда, кормилец. Я переодеваться буду, – он не обидится, я знаю точно. На нежности меня сейчас не хватит. – Да я не надолго, мелочь. Продукты вам привез, – он поднимается с пола и поднимает стул, а я, вздернув бровь, вопросительно еще раз заглядываю в коробочку с крошками. – На кухне. Ты на работу возвращаешься во вторник, моя мама придет к обеду, а я уехал. – А кто выйдет вместо меня? – спрашиваю, а от только улыбается в ответ. – Иди завтракай. Позавтракать не вышло. Аппетита не было да и кружки на подставке что-то запылились, плита в пятнах от кофе, в духовке на стенках брызги, и полы грязные… Вернувшаяся домой мама обнаружила меня яростно натирающей дно ванной. Как всегда, сработал идеальный способ не нервничать. Мама… Пропасть между нами, не дает быть ближе и переживать все случившееся вместе. По пути в комнату слышу, как за дверью своего убежища она тихо всхлипывает. Лежит, отвернувшись к стенке, сжавшись в комочек, и плачет. Хочется рассказать, что я знаю как ей больно, я чувствую ту же жгучую пустоту в душе. Я не только потеряла дедушку, но и все еще помню, как это потерять отца. Как страшно не иметь больше возможности поговорить, выплакаться или просто быть рядом. Увидеть, услышать голос, прикоснуться. Как невыносимо мучатся вопросом – “а как изменилась жизнь, если бы он был рядом”. Не могу говорить словами. Вместо этого сажусь рядом и просто глажу ее по спине в надежде, что она услышит. Я здесь. Мне тоже страшно. И одиноко. Она немного успокаивается и еле заметным жестом пожимает мне руку. Вот и поговорили. Оставив кружку на прикроватной тумбочке, выхожу из комнаты, тихонечко прикрыв за собой двери. Хочу и сама утонуть в простынях, но замечаю, как на экране мобильного мигает пропущенный вызов. Не успеваю посмотреть, от кого были звонки, как телефон начинает вибрировать от входящего. Машинально беру трубку и… -Да? –Привет! Как жизнь? Слышал, ты в город вернулась, надолго? – бодро говорит голос в трубке, а у меня все внутри холодеет. – Привет! Как жизнь? Слышал, ты в город вернулась. Надолго? – бодро говорит голос в трубке, а у меня все внутри холодеет. Говорят, душа весит всего двадцать один грамм. Когда слышу этот голос, я становлюсь чуточку легче. Это как резкий спуск на американских горках. Где-то в районе солнечного сплетения все обрывается, и помедлив мгновенье, возвращается с тупой болью на прежнее место. В лицо ударяет горячая волна жара, а ладони мелко потряхивает от резкого выброса адреналина в кровь. Он начал разговор так просто, будто мы расстались всего пару дней назад и он про сто звонит, сказать, как соскучился. Будничность и легкость его тона меня убивает. Пытаюсь собраться, выдать фразу четко и без нерва в голосе. Радиоведущая я или где. – Привет, нет ненадолго, – выдираю звуки из своего горла, пытаясь казаться спокойной. – Тогда объясни-ка, любимая жена, – он не справляется, эмоции прорываются, и он выплевывает свои слова оскорблениями. – Какого черта ты не дома? И что за хрен, с которым ты приехала? Оказывается, правы были люди и ты на самом деле потаскуха? – интересуется как бы между прочим. С каждым сказанным словом голова кружится сильнее… Яд попадает сразу в цель, но не убивает, а парализует, чтоб не сопротивлялась, пока он продолжает наслаждаться шоу. Это первый удар. Чтобы я не ответила, посыпятся другие. Я его слишком хорошо знаю. Когда-то я любила этого человека. Когда-то боялась. Теперь же хочу только поскорее положить трубку и отмыться от его слов. – Не твоего ума дело. – Смотри какая борзая стала. Явно этот черт не знает, как тебя нужно воспитывать. Я слушаю и поражаюсь переменам в моем когда-то близком человеке. – Олеж, мы же любили друг друга. Куда все это делось? – Айка, какая на хрен любовь? Ты же взрослая, тридцатилетняя баба? А ведешь себя как малолетка. Он сыпет ударами не останавливаясь. Сколько еще мне придется выслушать, прежде чем он отстанет? – Что тебе нужно? – Мне нужна моя жена! – нападает он. – После другого мужика? – кусаю его самооценку в ответ. – Но скажи зачем мне ты после другой бабы? Или других? – Какая же ты ….! – Возможно. Ты не заметил моего отсутствия? Я уже давно жена тебе только на бумаге. Нужно это исправить, в конце концов, – пульс шарашит в висках, сердце частит, но я не могу не сказать, что думаю. – Мне плевать ,что ты по этому поводу думаешь. Жду тебя дома к восьми вечера. И чтобы пришла нарядная и красивая. Иначе не только твой хахаль, но и весь город увидит, как ты умеешь раздеваться и раздвигать ноги. У меня много фото осталось. И парочка видео. – Ты не посмеешь! – Хочешь проверить? – его надменный смешок выбивает весь воздух из моих легких. – Молчишь? Ну тогда будь умницей и приходи. Он бросает трубку, а я тону. Тону. Тону. Нет ни мыслей, ни чувств. Меня тоже больше нет. Я чистая, концентрированная боль. Я не могу к нему пойти, но я и не сделать это я не могу. Если Яр увидит все, что может показать Олег… Он не сможет ко мне больше прикасаться. Яр слишком чистый и светлый человек. Такой, как я совершенно нет места рядом с ним. С самого начала нельзя было давать волю рукам и чувствам, но в него невозможно не влюбиться. Не знаю сколько проходит времени. Я просто лежу, сжавшись в комочек, плачу и как бусины на браслете перебираю мысли. Вариантов у меня немного и ни один не радует. В любом случае я либо потеряю что-то ценное, либо иду на встречу с Олегом. Почему каждый раз, как только происходит что-то хорошее в жизни, непременно тут же все начинает рушиться? Тишину комнаты нарушают мои всхлипы и скрип двери. Турик в этот раз пришел в гости шуток и подколок. Он просто обнимает и дает мне прореветься, ничего не спрашивая. В какой-то момент я начинаю злиться, не на друга, на все происходящее. Луплю Артура изо всех сил по каменной груди. Раскачался, зараза, теперь и не поистеришь без последствий. Ладошкам больно, а этому балбесине хоть бы что. Не ожидавший таких выкрутасов Турик, придя в себя от шока, пытается меня обнять, успокоить. Прижимает меня крепче и гладит по волосам. В такие моменты даже жаль, что мы не стали парой. Он знает обо чуть больше, чем абсолютно все. Не нужно заморачиваться с вываливанием тайн и гадать как же он их примет. Но наш единственный поцелуй в седьмом классе перечеркнул все возможные “а, что если?”. Дело было летом, у нас на даче. Мы залезли на чердак и выискивали там сокровища. А потом, в исследовательском порыве, прижались к друг другу губами, не закрывая глаз. Ошарашенно пялились друг на друга и не дышали. Не дышали из-за того, что оба на обед наелись борща с луком и пампушек с чесноком. Даже спустя много лет это смешно. Тихо хихикаю, устроившись поудобнее рядом с другом. Я, как капризная погода, за три минуты сменила гром и молнии на ливень, а теперь шутливо задираю юбки ветром. Кажется, он подумает, что я сумасшедшая. Хотя нет. Кто угодно. Но только не он. Оттягивая мою голову за косу, Артур заглядывает мне в глаза пытаясь, видимо, удостовериться в диагнозе. – Ты чего, мелочь? – Просто вспомнила, как мы на даче сходили с ума каждое лето. – Как Федя и Стас в реку с бревна свалились? Или как пьянющая Алка волосы себе подожгла? – Ага. – отмахиваюсь и даже не пытаюсь вспомнить, кто все эти люди. Артур хмурится, не веря моему наигранному веселью. – Расскажешь? – Олег звонил. Ничего нового не рассказал, но к своей обычной речи добавил Ярослава. – Быстро донесли, – кивает Турик, подтверждая возможности нашего города миллионника. -Да, мало я ему тогда зарядил. Или у него память такая короткая. Следаку своему рассказала? Он его быстро укатает, а я подержу, – говорит как-то очень кровожадно улыбаясь. – Он не мой, – отстраняюсь от Атрура и отхожу к окну. – Не рассказала и не расскажу. Не хочу, чтоб он об этом что-то знал. Турик, и ты молчи, пожалуйста. – Ай, ты ублюдка бывшего пожалела, что ли? Да и не получится у тебя долго скрывать. Следак так забалтывает, что не замечаешь, как все карты открываешь. – А мы и не будем разговаривать больше, – крупные слезы сыпятся из глаз прямо на кривую улыбку. Облизываю соль и прикусываю губу, чтобы не завыть вслух еще сильнее пугая друга. Я нарушила все данные себе обещания. Влюбилась в него как последняя дура. Зачарованная переливами золота в глазах позволила себе поверить, что у нас может быть будущее начисто забыв, что мое прошлое никуда не исчезло, а все еще угрожающе душит. Не хочу пачкать его своей грязью. Он очень хороший человек и достоин большего. Ему нужна светлая, чистая, легкая девушка. Которая будет уметь любить. Это не я. – Уверена, что это правильное решение? – Да. Ты когда обратно? Возьмешь меня с собой? – Я – прямо сейчас. Зашел попрощаться и маму привез. А у тебя еще три дня выходных останься отдохни. Я приеду за тобой. С губ чуть не сорвались слова о том, что за мной приедет Яр, но я вовремя себя остановила. Турик на прощанье обнимает меня и уходя, уже у самой двери, добавляет: -Ай, ты подумай получше про Ярослава. Он смотрит на тебя как на самую большую ценность в мире. Подумай о том, что из-за урода бывшего ты не только себе сердце рвешь в клочья.