Глава 27. Катя

Я теперь помню, как Гордей помирил меня с папой ещё пять лет назад. Долгое время после трагедии с мамой я искренне считала, что у меня теперь нет обоих родителей. В силу возраста я не могла съехать сразу, да и некуда было, но целыми днями бесцельно шлялась по городу, лишь бы по-минимум оставаться дома. С папой не разговаривала. Он, конечно, пытался… Не поддавалась. Тогда считала, что имею на это право – теперь скорее стыдно вспоминать. Тем более что я для такой позы не обеспечила себе самостоятельность – хотя даже дети или подростки, которым я была, могли найти себе подработку. Но нет, я продолжала жить за счёт отца, при этом каждый день смешивая его с дерьмом своим игнором, злыми взглядами, хлопанием дверей и неспособностью хотя бы предупредить, что в очередной раз пропаду и задержусь неизвестно где. Конечно, он волновался, но я сбрасывала его звонки. Всем своим видом давала понять, что папа виноват – и никак иначе. Когда мы сошлись с Гордеем, я была уже самостоятельной. Зарабатывала сама, жила отдельно – снимала квартиру. С папой тогда общалась крайне редко – конечно, с его подачи был каждый такой раз. Сама звонила только с днём рождения поздравить… И то неохотно. Хотя тогда уже не так уж считала себя вправе. Повзрослела ведь, перестала быть категоричным подростком. Но всё равно помириться с папой было сложно самой – это как через себя переступить. Не сказать, чтобы я об этом не думала… Совесть грызла: теперь, видя, что причиняю ему боль; я не испытывала никакого удовлетворения, наоборот. Эта боль отголосками отзывалась и во мне, накапливалась. Я рассказала Гордею всё, как есть. Включая и свои не самые достойные поступки с папой. В ответ не получила осуждения, лишь участие и желание всё исправить. Теперь понимаю, что именно это и было моим первым шагом к папе. Я ведь подсознательно знала, что Гордей не отпустит эту тему, не оставит просто моим рассказом. И мой мужчина уже в какой-то степени привык к ненавязчивой уверенной тактике: так завоёвывал меня. Боролся с моими недоверием и страхом привязанности, не отступал даже при жёстких их проявлениях. Потому и к вопросу папы Гордей тоже подошёл с трезвой головой, терпением и чёткой целью. Сначала попросил меня объявить всем, что мы с ним теперь вместе. Познакомил меня со своими близкими и родными, сам так же влился в мою среду… Во многом ради того, чтобы и папа теперь знал, что мы с Гордеем вместе и что всё серьёзно. Дальше, конечно, у родителя возникло желание познакомится с моим мужчиной. Даже просьба была… Я не отказала, и первая их встреча, так или иначе, состоялась при мне. Это было в доме папы. Гордей как чувствовал, что впервые за долгое время вернувшись сюда, я буду ещё больше сожалеть о утраченных отношениях с отцом. А ещё разговоры… Оба мужчины превратили совместный вечер в настолько душевный и тёплый, что я впервые за долгое время расслабилась в присутствии отца. Это всё была инициатива Гордея: папа явно некоторое время чувствовал себя неловко, но постепенно тоже разошёлся, даже шутил. А потом оба начали говорить о том, что надо бы превратить такие вечера в тенденцию. Вроде как потому, что им было приятно проводить время вместе. Но ведь и меня подразумевали, вовлекали… И скоро я совсем расслабилась в присутствии папы. Однажды Гордей вроде как занят был по делам на работе и попросил меня поехать одну, чтобы передать отцу тот редкий портвейн, о котором они говорили в прошлый раз. Я уже тогда подсознательно понимала, что это просто повод, но поддалась. В итоге я тогда у папы и осталась… Мы не говорили о трагедии с мамой, но разговаривали много о чём другом. Даже её вспоминали, вместе на кладбище поехать договорились. А ещё отец попросил меня периодически звонить ему, писать и не забывать. Я согласилась. Мы не просили друг у друга прощения, но именно с того момента, я считаю, и настало примирение. Отношения становились всё более тёплыми… И общаться даже без Гордея становилось всё более легко. Неудивительно, что папа всегда был на стороне моего мужчины. Не скрывал, что очень благодарен ему за то, что я счастлива и снова общаюсь с родителем. Так бы, наверное, продолжалось и дальше… Но теперь, после того, как я простила Гордею пусть и не подлую или моральную, но измену – чувствую необходимость закрыть схожую тему и с папой. У нас ведь хорошего куда больше было, чем плохого. Один поступок – пусть даже ужасный – не может это перечеркнуть. Я не настолько эгоистка, чтобы считать иначе. В подростковом возрасте ещё как-то было простительно… Теперь же мне самой есть за что извиняться. А потому сейчас мы с папой сидим друг напротив друга в очередную из встреч наедине: на этот раз в нашем любимом ресторане. У меня, конечно, есть для него приятные новости, но начать стоит не с них. Глубокие и как можно бесшумные вдох и выдох… И, пожалуй, пора. Отвлечённые разговоры больше не помогают – скорее сбивают. – Почему ты изменил маме? – тихо спрашиваю. Я должна знать и его версию произошедшего… Вряд ли у папы, конечно, такая же причина, как у Гордея – но ведь и не факт, что дело в нелюбви и неуважении. Слишком поверхностно думать так. Тем более, о родном человеке. Пора преодолеть боль… Папа шумно вздыхает. Так горько, что я отвожу взгляд: саму пронзает вспышкой горечи и отчаяния. Я ведь помню, какой мы были семьей раньше. Ну как же так, а? Почему это случилось именно с нами?.. – Я бы рад сказать, что у меня была на то весомая причина или я просто хотел с корнем отрезать её от себя, как в своё время тебя Гордей, – неохотно выдавливает папа. – Вот только это неправда. Причина банальнее некуда: любовь стала казаться привычкой, захотелось новизны, да и секс не казался предательством, а простым удовлетворением потребностей. Боже, слышать такое от папы… Это определённо сложнее, чем я думала, будет. Внутренне ведь готовилась ко всему. Но такая сторона родительских взаимоотношений всё же ударяет по какой-то детской вере в самое светлое, которая во мне всё же была. Даже после трагедии осталась – надо же. Просто это ведь папа и мама. И, наверное, поэтому я особенно тяжело переживала его предательство – в моём мире оно совсем нереальным было, неправильным настолько, что переворачивало всё. – После случившегося, конечно, жалел, причём сразу, – выдавливает папа так, словно по-живому себя режет, в клочья разрывает и препарирует перед моим взглядом. – Понял, что оно того не стоило. Поклялся себе, что такое не повторится и что сделаю всё, чтобы исправить наши отношения, но было уже поздно. Твоя мама всё узнала, ведь в тот день как раз пришла ко мне на работу и застала самый конец всего. Он замолкает, мучительно скривившись, а я тяжело вздыхаю. Конечно, мы оба помним, что произошло дальше. Накрывает горечью и даже стыдом, а потому всё ещё молчу, напрягаясь всем телом. Папа тоже больше ничего не говорит, опуская взгляд. Каждый из нас молчит о своём, но на этот раз моя очередь преодолеть себя и высказать: – Я… Я винила тебя в её смерти. – Я знаю, – горько усмехается папа. Да уж, я сделала всё, чтобы он это чувствовал каждый день. – Но ты не могла винить меня больше, чем я виню себя сам. И ненавидеть… тоже. Застываю от ужаса. Кажется, только сейчас я начинаю осознавать, через какой ад всё это время проходил родной папа. Раньше настолько отгоняла любые мысли о нём, как о человеке, что только и считала маму жертвой и себя пострадавшей. Боже, какой эгоисткой я была… Да папа жизнью ради мамы пожертвовать был готов! Я с детства чувствовала, что он горой за меня и за неё. Какое там желать ей смерти, намеренно убить? Как вообще это можно было приравнивать? Мотивы поступка – вот что определяющее. Папа ошибся, страшно, сильно – но убийцей от этого не стал. И родным быть не перестал… – Я мыслила, как не видящий дальше своего носа категоричный подросток, – жёстко к себе выношу вердикт. Хочется, конечно, и в более грубых словах сказать, но вижу же, что папа и сейчас готов спорить. Так что обойдёмся без самоуничижения. Останавливаю его, коснувшись руки и помотав головой: – Нет, это правда. Все мы люди, папа. Все ошибаемся. Каждый в своём и в разной степени, но один плохой поступок не перечёркивает всё хорошее и уж тем более не делает тебя убийцей. Я знаю, ты любил маму. И я знаю, что ты ни за что на свете не хотел бы, чтобы она пострадала. Ты не виноват в её смерти. Это был несчастный случай. Ты не должен нести этот груз… Мне так жаль, что ты его несёшь, – голос срывается от подступающих слёз. Я знаю, что есть женщины, как будто упивающиеся своей болью. Те, которые из-за измены мужчины отрывают от него детей, искренне считая себя жертвами и правыми. Те, которые разом обесценивают всё хорошее и забывают весь вклад, считая отступившегося исчадием ада. Те, которые вешают на него всё-всё самое плохое после ухода, отказывая даже мысленно в положительных качествах, что бы ни делал. Так вот, мама бы такой не была. Это сто процентов. Я уверена, что не будь той проклятой машины, родители бы развелись, продолжая поддерживать общение ради меня и оно бы было уважительным. Пусть и не сразу – мама была бы в обиде и боли – но точно бы старались в этом направлении оба. И я просто знаю наверняка, что мама была бы в ужасе от того, как я всё это время после её смерти относилась к папе. Папа застывает, даже не мигая. Смотрит ошеломлённо. И с такой бурей чувств в глазах, что, наверное, правильнее всего будет его просто обнять сейчас. Но на это я как раз-таки почему-то не решаюсь. – Я говорю это себе каждый день, – срывающимся тихим голосом признаётся папа. – Но лишь после того, как это сказала ты, я действительно принял, что это так. В конце фразы в его голос прорезаются слёзы – слишком ощутимо, хотя папа явно пытается это скрыть. Напрягается… Всё ещё не хочет грузить меня своими чувствами. Но тем сильнее меня пронизывает именно ими. Аж захлёбываюсь от переполняющей боли. Впускаю её в себя… Чтобы окончательно отбросить, освободиться и освободить. Не должно так быть. Горло душат слёзы. Они и на глаза всё-таки лезут: перед ними всё расплывается. – Доченька… – сипло проговаривает папа: ему явно непросто даётся даже одно слово, настолько чуть ли не на рыдания бьёт. – Ты же… – порывисто обнимает. Я, конечно, в ответ. И почему вообще не решалась? Это ведь не только легко воспринимается и привычно, как из детства – но и необходимо. Особенно необходимо сейчас. Не знаю, сколько мы так сидим… Но постепенно всё-таки успокаиваемся. И ведь действительно отпускаем. Миримся окончательно именно сейчас. Мы снова дочь и папа, как в детстве. И более того… Мне кажется, мама тоже разделяет с нами этот момент. Самовнушение это или нет, но я словно чувствую её присутствие. И уверена, что не я одна. – Вообще, у меня новости, – стараюсь как можно беспечнее объявить, когда мы всё-таки снова садимся друг напротив друга, вытираем и без того высохшие слёзы и возвращаемся в привычное состояние. – В общем… – на этот раз губы сами собой расплываются в улыбке: сложно сдерживать себя, когда даже думаю о Гордее. А теперь не просто вспоминаю его, а собираюсь преподнести папе очень важную новость. Одну из самых важных в моей жизни. Ту самую, что делает меня безоговорочно счастливой. – Вот, – тихо говорю, кладя перед папой расписку от ЗАГСа, выданную нам с Гордеем после подачи заявления. Мы решили сделать это не через интернет, а как можно более торжественно. Получить бумагу, которую будем хранить. Пройтись ногами до здания, которое выпустило немало счастливых парочек. Собственноручно подписать бумаги, выдающее наше желание быть вместе до конца. И в горе, и в радости. И потом отметить это всё в наших любимых местах. На мосту, где встретились в первый раз, повесили замочек с сердечком. Погуляли в парке, в котором слишком много приятных воспоминаний было. Посидели в ресторане… Превратили и без того незабываемый день в совершенно особенный. Тем более что в конце его мы уже пошли выбирать кольца: новые, не те, которыми собирались обменяться в прошлый раз. Всё-таки тогда Гордей не был готов дать мне клятву в полной мере, не будучи готовым разделить со мной всё, в том числе и трудности, и горе. – Как же я рад, – от переизбытка чувств почти шепчет папа, счастливо глядя на мою улыбку. – При всём уважении к Феликсу, именно Гордей – твой человек. Я понял это сразу, как ты нас познакомила. – А я не сразу, – мягко усмехаюсь, вспоминая, как проходило наше знакомство. – Но уж наверняка. Гордей уже давно родным стал. И ведь оставался – что бы ни было. Даже когда я ненавидела его и строила жизнь заново, учась радоваться ею без него и снова доверять мужчинам. Что бы ни было, я всё равно не смогла бы никогда воспринимать его чужим. И желать ему зла тоже. И я рада, что моя любовь именно такая. Тем более что взаимная… Я не переставала это чувствовать никогда. Даже когда своими глазами видела, как Гордей был с Виолеттой – не могла принять как факт, что он меня не любит, не верила… Поэтому и было настолько больно и тяжело – на разрыв буквально.