Глава 16

Дети не дают мне опомниться и начать задавать вопросы. Будто нарочно закрутили вокруг меня вихрь из тёплых объятий, смеха и стремительных движений, чтобы не оставить ни одной свободной секунды на раздумья или тревогу.

Ванька, вдоволь наобнимавшись, вносит в квартиру ёлку. Он держит её в сетке, как добытый в бою трофей, и сразу же вся гостиная наполняется густым, смолистым дыханием настоящего леса. Тянет свежей древесной корой, лёгкой горечью хвои и едва уловимым ароматом зимнего воздуха, который прилипает к веткам.

Следом сын заносит пакеты с провизией. Радостная Лиза сгружает на стол горку цветастых коробок с подарками. Коробки тихо звякают между собой, ленты шуршат шёлком под её пальцами.

Я стою посреди комнаты и чувствую, как в груди расползается волна лёгкого, приятного головокружения от внезапного тепла: не просто от обогревателя, а от того внутреннего огня, когда твои взрослые дети вдруг заполняют пространство, которое ты только-только начала считать своим собственным.

Не сговариваясь, мы начинаем заниматься ёлкой. Ванька устанавливает её в углу у балкона. Лиза распаковывает гирлянду, а я помогаю расправлять ветки — иголки касаются ладоней колко, но приятно, оставляя на коже едва заметный смолистый след.

Гостиная наполняется тёплым свечением гирлянды. Огоньки загораются мягким золотом, ложатся на белые стены, на новый диван, и до этого холодное пространство вдруг оживает. Тени начинают танцевать лёгкими, неровными шагами по потолку и полу — они то удлиняются, то сжимаются, отражаясь от стекла шаров и создавая ощущение, что комната сама стала дышащей вместе с нами.

Лиза не спешит начинать разговор, но вдруг замирает с красным шаром в руках. Её пальцы сжимают стекло так крепко, что костяшки белеют, будто она пытается удержать внутри что-то тяжёлое и острое.

Глаза её уже влажные, ресницы слегка дрожат, и я вижу, как нижняя губа едва заметно подрагивает, а дыхание становится чуть чаще. В комнате становится тише. Ванька шуршит пакетами на кухне, раскладывая провизию, и этот контраст делает момент особенно острым.

— Мам… Почему ты молчала? Мы бы приехали раньше, поддержали бы. Как ты вообще это вынесла одна… Все это…

Голос у неё срывается на последних словах, слёзы скатываются по щекам быстро, одна за другой, и она вытирает их рукавом свитера, но новые тут же появляются, оставляя влажные дорожки на коже. Того, что эта ситуация ранит детей, я боялась не меньше, чем за себя.

В горле першит, будто кто-то провёл там шершавой веткой, грудь сжимается мягким, но настойчивым кольцом, но я держу голос ровным, спокойным, хотя внутри что-то тихо вибрирует. Не боль, а воспоминание о тех ночах в мотеле, когда я сама училась дышать по-новому.

— Не хотела вас нагружать взрослыми проблемами, — притягиваю в объятия свою девочку. — Это было наше с папой, но теперь, раз вы здесь, давайте говорить честно. Да, он изменил. Это ранило меня глубоко, как будто внутри что-то надломилось и долго не хотело срастаться. Я не оправдываю его. Хуже измены мало что можно придумать, она разрушает доверие. Но это не отменяет того, что он ваш отец. Все такой же заботливый и любящий. Просто теперь у него есть еще один ребенок. Ради которого он меняется. И это важно.

Ванька резко ставит коробку с игрушками на стол — она стукает о дерево громче, чем нужно, и звук отдаётся в груди лёгким толчком. Кулаки его сжимаются, костяшки белеют, дыхание становится тяжёлым и частым, будто он только что пробежал вверх по лестнице. Он достаёт пачку сигарет из кармана куртки, дергает дверь балкона, но Ванька передумывает, закрывает дверь с тихим щелчком и возвращается к нам. Его шаги по паркету звучат тяжело, почти гулко.

— Защищаешь его? После всего? Он разрушил семью, мам! Я так зол на него, что руки трясутся. Как он мог? Ты всю жизнь была рядом, а он…

Его голос становится громче, в нём кипит настоящая ярость, и я вижу, как жилка на шее пульсирует быстро, под кожей, а плечи поднимаются и опускаются с каждым тяжёлым вдохом.

— Ванечка, твоя злость понятна и справедлива. Она жжёт, я вижу. Но не давай ей ослепить. Папа не святой, я не оправдываю ни одного его поступка. Но он остаётся отцом. Для вас двоих и для малыша. Я защищаю его право попробовать стать лучше именно там, где он может. А себя я выбрала здесь. В своей жизни. Без роли спасительницы.

Лиза садится на диван, обхватив колени руками.

— Мам, ты изменилась. В хорошем смысле, — говорит дочь тихо, голос ещё чуть дрожит, но в нём уже пробивается светлая, тёплая нотка, которая касается меня прямо в грудь. — Горжусь тобой.

В этот момент за окном начинают вспыхивать первые салюты — далёкие, но яркие, разноцветные вспышки отражаются в реке внизу, освещая лёд серебристыми бликами и заставляя стекло балкона слегка вибрировать от далёких хлопков. Комната наполняется их отголосками — тихими гулкими ударами и всплесками света, а внутри нас троих что-то сдвигается, будто невидимая нить, которая раньше была натянута до предела, теперь мягко ослабла и держит нас крепче и нежнее.

Мы продолжаем украшать ёлку уже молча. Ванька протягивает мне мандарин, кожура лопается под моими пальцами с хрустом, сок брызжет сладко-кислым на ладонь, и мы все трое улыбаемся сквозь остатки слёз и злости.

Сын уходит на кухню, я слышу, как он открывает холодильник. Лиза помогает ему разобрать пакеты. Мы втроём накрываем на стол.

Никаких изысков, скатертей, хрусталя и серебряных столовых приборов. Нарезки на доске, соления, фрукты.

— Мам, а помнишь, как ты всегда делала утку на Новый год? И минимум три вида оливье? Потому что я люблю с яблоком, Ваня с языком, а папа с морковкой? — спрашивает Лиза, ставя свечи в подсвечники. Её голос уже спокойнее, но в глазах ещё блестят остатки слёз. — Сегодня мы сделаем по-простому. Только то, что нравится нам троим.

— Да, дочка, — отвечаю, чувствуя, как в груди теплеет от её слов. — Сегодня именно так. Без суеты. Просто мы.

Время летит незаметно. Мы садимся за стол, и вдруг телевизор, который я оставила включённым на фоне, начинает отсчёт.

Куранты бьют двенадцать раз — каждый удар отдаётся в груди ровным, глубоким толчком, будто само время стучится в сердце.

За окном салюты вспыхивают ярче, разноцветные огни рассыпаются над рекой, освещая лёд и снег золотыми, синими, красными искрами. Подхожу к балкону, прижимаюсь лбом к холодному стеклу. Оно обжигает кожу приятным морозом, а внутри меня всё дрожит от предвкушения.

Глядя на этот праздничный огонь, я закрываю глаза на секунду и загадываю короткое желание: «Пусть в Новом году каждый из нас найдёт свой настоящий путь — без боли, но с любовью. И пусть наша семья останется целой… только по-новому».

Сердце бьётся ровно, тепло разливается по всему телу, от макушки до пяток. Я открываю глаза, улыбаюсь детям, которые уже стоят рядом, обнимая меня с двух сторон, и в этот самый момент телефон в кармане пижамы тихо вибрирует.

Один раз. Потом ещё. Сообщение.

От Игоря.

Вижу имя на экране и замираю. В груди что-то сжимается сладко и тревожно одновременно. Что он написал именно сейчас, в первые секунды Нового года?