Глава 20

«Я выбираю тебя каждый день».

Пальцы слегка дрожат, когда я провожу по серебру. Оно уже согрелось от моего тепла, но всё равно напоминает о том, как когда-то это кольцо было на моём пальце, а потом бесследно исчезло в волнах памяти, сменившись на своего платинового, в россыпи бриллиантов, близнеца.

Запах старых писем, которые я разложила вокруг себя на пледе, обнимает как старый знакомый, которого не звала. От них веет моим прежним «я», тем, которое растворялось в любви без остатка. Ванилью, жасмином моих духов и лёгкой горечью чернил, что выцвели за двадцать лет.

Кружево чуть шершавое под пальцами, пожелтело от времени, но всё ещё хранит тепло того дня, когда я шла к алтарю. Я не могу оторваться. Перечитываю одно за другим, глаза скользят по строчкам, и голос в голове — мой собственный, молодой, полный той безоглядной нежности.

Когда вернулась домой, никак не могла притронуться к сумке. Она казалась ядовитой змеей, которая точно вонзит в меня свои ядовитые клыки, как только я притронусь. Поэтому весь вечер я старательно отдраивала и без того чистую квартиру. Перебрала специи на полках. До блеска вычистила духовку. Мыла, терла, чистила все что попадалось под руку, лишь бы не думать.

Во втором часу ночи и после третьей кружки кофе сдалась. Кофе был уже холодный, горький, оставлял на языке терпкий осадок. Но я схватила сумку в прихожей и утащила ее в свое уютное логово в кровати.

Перечитываю письма. Одно за другим. Глаза скользят по строчкам, и голос в голове — мой собственный, молодой, полный той безоглядной нежности.

Слёзы не текут, но в груди что-то тихо ноет. Сладко, как старый шрам, который вдруг напомнил о себе теплом и болью одновременно.

Воспоминания сами приходят, ласково обнимая.

Наш танец в первую годовщину в гостиной старого дома. Помню только ощущения. Пол деревянный, тёплый под ногами, его крепкие объятия, уверенные, горячие сквозь тонкую ткань платья. Щекочущее дыхание на шее. Запах его рубашки и аромат свечей, которые потрескивали тихо, отбрасывая золотые блики на стены. Как он смеялся низко, вибрируя грудью, когда я шептала ему на ухо, что люблю его больше жизни. Тогда всё было просто.

Но воспоминания поворачиваются другой стороной. Приходит боль. Выжигающая. Выворачивающая душу. Я слишком хорошо помню, как внутри всё ломалось, будто кто-то медленно тянул за нитки, из которых была сшита моя жизнь.

Аккуратно складываю письма. Пальцы дрожат, когда перевязываю подвязкой. Кружево мягко ложится на стопку, жемчужинки холодят кожу. Кладу кольцо сверху.

Иду к шкафу в спальне. Достаю стремянку, открываю самый дальний ящик, где лежат зимние вещи. Прячу свёрток с прошлым на самое дно, под толстый свитер цвета осенних листьев.

Дверца закрывается с тихим щелчком. В груди — облегчение. Болезненное, как вздох после долгого плача, и одновременно пустота, будто я только что похоронила что-то живое, но ещё тёплое.

Укутываюсь в плед и планирую проспать до самого понедельника, но в девять утра меня вырывает из постели звонок в дверь.

На пороге с ноги на ногу переминается тощий курьер. Кажется, бедный мальчик сейчас сломается под весом огромного букета.

— Доставка. Вы Анна? — спрашивает, запыхавшись.

Киваю и делаю шаг внутрь. Квартиру сразу же наполняет свежий аромат роз. Мальчик радостно выдыхает, что избавился от ноши, вручает мне конверт и исчезает за дверью, шаги его стучат по лестнице быстро, весело.

В конверте, кроме записки, два билета в театр.

«Мне птичка напела, что ты очень хочешь увидеть эту постановку. Сходите вдвоём с Екатериной. Игорь».

Почерк его — ровный, чуть наклонный, знакомый до дрожи. Билеты на постановку по Чехову. Я не успела, потому что билеты раскупили в первый час продаж.

Стою в коридоре в пижаме, босиком на тёплом паркете, и чувствую, как щёки теплеют. Не от стыда. От тихой силы этого жеста.

Он не пришёл сам. Не написал «пойдём вместе». Он прислал билеты для меня и подруги. Впервые в жизни взял на себя реальную заботу и начал играть на равных.

За следующие дни он проявляет себя тихо, без фанфар. Сначала — книга. Томик Канта с его пометками на полях, которые он делал для меня когда-то, но теперь с новыми заметками: «Аня, здесь ты права, а я ошибался». Потом помощь с лекцией. Через декана передаёт редкие архивные материалы по философии семьи, которые я искала месяцами. Не деньги. Не «я куплю». Просто «я нашёл».

Бумага чуть шершавая под пальцами, запах типографской краски свежий, и внутри меня что-то тихо тает. Потом была помощь с лекцией. Через декана Игорь передал редкие архивные материалы по философии. Пожелтевшие страницы, переплетённые в кожу, которые я искала месяцами.

Не деньги. Не «я куплю». Настоящее участие и помощь действием.

Каждое утро меня ждут приятные мелочи. Доставка любимого чая, эклеров или просто свежих ягод. Пятничным вечером, после особенно изматывающего совещания он присылает идеальный антистресс-набор для любой женщины. Несколько видов скумбрии, кеты и селедочки. Соления, маринованный лучок, м-м-м…

В понедельник мы с Катюшей идём через парк к университету. Катя рассказывает о своей диссертации, солнце пробивается сквозь листья, рисуя золотые пятна на тропинке. Я смеюсь над её шуткой, но вдруг замираю.

Вдали у пруда стоит Игорь. С малышом. Ребёнок в синем комбинезоне, пухлые щёчки, смех звонкий, как колокольчик. Игорь сидит на корточках и показывает и что-то увлеченно рассказывает об утках.

Не в привычном костюме, а в простой серой куртке. Просто смеётся вместе с сыном низко, тепло, вытирает ему щёки своим платком.

Острый укол зависти вонзается в сердце. Ванька и Лиза почти не застали такого папу. Он тогда активно ставил на ноги бизнес. Для детей была я.

Тепло, нежность, боль и надежда — всё сразу. Я вижу в нём мужчину, который вырос. По-настоящему.

Катя замечает мой взгляд, трогает меня за руку.

— Ань, может подойдем поздороваться?

Машу головой, не в силах отвести глаз. Не хочу портить себе утро и ему момент близости с сыном.

Ветер шевелит мои волосы, солнце греет щёки, будто весна только что спросила:

«Смотри. Он изменился. А ты?»

Хочу уже уйти, но Игорь поднимает голову. С трудом перебарываю порыв спрятаться в кустах. Потому что поздно. он уже заметил нас.

Его лице вместо удивления тёплая улыбка. Он встаёт и идёт к нам по тропинке. Шаги по гравию хрустят спокойно, малыш на руках смотрит на меня большими глазами, пухлые пальчики тянутся.

— Ана, Екатерина, доброе утро, — говорит без нажима. Малыш улыбается, тянет ручку ко мне, и я невольно улыбаюсь в ответ. — Мы тут уток кормим. Данил обожает. А вы на работу? Давайте подвезу вас до университета? Машина в двух шагах, у выхода из парка.

Он назвал сына Данилом. А ведь это когда-то было запасным вариантом для Ваньки. Мы тогда долго спорили по поводу имени, но когда сын родился, вопроса как его назвать даже не возникло.

Я только набираю воздуха в легкие, чтобы отказаться от предложения и скорее сбежать из-под обстрела жадного взгляда Игоря, но Катя уже кивает. Её глаза блестят от любопытства и лёгкого озорства.

— Конечно, Игорь! Спасибо. Ань, ну правда, пошли. У меня каблуки сегодня не для прогулок, а ты же знаешь, как я ненавижу опаздывать.

Я хочу сказать «нет», хочу остаться в своей тишине, но Катя уже берёт меня под руку, и мы идём. Игорь шагает рядом, малыш на его руках тихо гулит, тянется ко мне пальчиками.

Машина Игоря стоит у тротуара, но переднее колесо спущено. Резина просела, воздух вышел, и Игорь останавливается, хмурится на секунду, потом смотрит на нас.

— Минуту. Я быстро, — говорит он спокойно, без раздражения. Тот Игорь, которого я знала, точно бы уже устроил скандал и точно сам ни за что бы не стал накачивать колесо.

Но он удивляет меня не только этим. Не задумываясь, вручает ребёнка мне. Малыш оказывается в моих руках. Пухлые щёчки прижимаются к моему плечу. Его дыхание щекочет шею, маленькие пальчики хватают меня за воротник куртки. Я замираю. Сердце стучит громко, в ушах шумит.

Игорь уже на корточках у колеса, достаёт из багажника домкрат, движения уверенные, но без суеты. Катя стоит рядом, улыбается, а я держу малыша и чувствую, как внутри меня что-то тихо, но сильно сдвигается. Тепло его тельца, запах детской кожи, его доверчивый взгляд. Всё это бьёт прямо в сердце. Игорь поднимает голову, смотрит на меня поверх машины, и в его глазах та же тихая надежда.

— Держи его крепче, Аня, — говорит он мягко. — Он любит, когда его так носят.

Я киваю, прижимая малыша ближе.