Глава 5

Телефон я выключила. Но рука постоянно тянется к нему. Это фантомная боль. Мне физически не хватает Игоря.

Не того Игоря, который предал меня. А того, который был моей частью двадцать лет.

Я скучаю по звуку его шагов. По тому, как он напевал что-то себе под нос в ванной. По его запаху.

Я ненавижу себя за это. Разум твердит: «Он подонок. Он унизил тебя. Он завел ребенка за твоей спиной».

А сердце… Сердце — глупый, кровоточащий орган — скулит и просится домой. В тепло. В привычный уют, пусть даже отравленный ложью.

И только вечера приносят облегчение. Вечерами я иду на кухню. Там почти всегда сидит Олег. Он что-то пишет в блокноте или читает с телефона.

Мы пьем этот ужасный кофе. Иногда он угощает меня мандаринами.

Мы говорим. Сначала о ерунде. О погоде, о книгах. Оказывается, он тоже любит Чехова. Мы спорим о «Вишневом саде». Я доказываю, что Раневская — инфантильная эгоистка. Он мягко возражает, что она символ уходящей эпохи, неспособной к выживанию.

— Как и вы, Анна? — вдруг спрашивает он однажды.

Я замираю с долькой мандарина в руке.

— Что вы имеете в виду?

— Вы ведь тоже потеряли свой вишневый сад. И теперь слышите стук топора, но боитесь открыть глаза.

Он не лезет в душу грубо. Он как хирург, который нащупывает опухоль, чтобы определить, можно ли оперировать.

Я начинаю рассказывать. Не все сразу. По кусочкам. Я не говорю про ребенка в переноске — это слишком больно, это табу. Но Олег, кажется, и так все понимает.

— Больнее всего не предательство, — говорю, глядя в темное окно. — Больнее всего то, что я перестала существовать. Я была женой. А теперь я никто. Пустое место. Оболочка.

— Пустота — это не конец, Аня, — тихо говорит Олег. — Пустота — это пространство для чего-то нового. Сосуд нужно опустошить, прежде чем налить в него свежее вино.

— Красивая философия, — горько усмехаюсь. — Только в моем сосуде дыра.

На четвертый день случается кризис.

Я просыпаюсь от того, что в соседнем номере кто-то громко занимается любовью. Скрипит кровать, женские стоны переходят в визг. Стены здесь картонные, слышен каждый вздох.

Меня накрывает такая волна одиночества и отчаяния, что я начинаю задыхаться. Я чувствую себя грязной, брошенной, использованной.

Вскакиваю, начинаю метаться по тесной комнате. Мне тесно. Стены давят. Воздух спертый.

Мне нужно позвонить ему. Услышать его голос. Может быть, он все объяснит? Может быть, это все чудовищная ошибка? Может, я вернусь, и мы…

Я хватаю телефон. Дрожащими пальцами нажимаю кнопку включения. Экран загорается.

Сотни сообщений. Пропущенные вызовы.

Я нахожу контакт «Муж». Палец зависает над вызовом.

Сердце колотится в горле, как пойманная птица. Ну же, Аня! Один звонок. Просто сдайся. Вернись в свою золотую клетку, стань нянькой его ребенку, но зато тебе не будет так больно и страшно…

Стук в дверь. Резкий, требовательный.

Я вздрагиваю, роняя телефон на кровать.

— Анна.— голос Олега.

Я на негнущихся ногах иду к двери. Открываю.

Олег стоит на пороге, одетый в пуховик и шапку. Щеки красные с мороза.

— Одевайтесь, — командует он.

— Что? Куда? — я тупо смотрю на него.

— Одевайтесь. Быстро. Шубу, сапоги. Мы уходим.

— Я никуда не пойду. Я не могу…

— Анна, — он берет меня за плечи и слегка встряхивает. Его глаза серьезны, в них нет обычной мягкости. — Вы сидите в этой камере уже четверо суток. Вы варитесь в собственном соку. Одевайтесь. Это терапевтическое предписание.

Его тон не терпит возражений. Во мне срабатывает привычка подчиняться сильному мужчине. Я молча натягиваю сапоги, беру шубу.

Мы выходим на улицу.

Морозный воздух ударяет в легкие, обжигает носоглотку. Я кашляю, но этот кашель словно прочищает что-то внутри.

Олег ведет меня к своей машине — старенькой, битой «Тойоте».

— Куда мы едем?

— Тут недалеко. Сегодня ярмарка.

Мы едем молча. Печка гудит, пахнет бензином и старым салоном, но мне почему-то спокойнее, чем в моем «Мерседесе».

Центральная площадь залита огнями. Гирлянды, разноцветные лампочки, огромная елка, украшенная аляповатыми игрушками. Громко играет музыка. Народу тьма. Люди смеются, толкаются, дети визжат, катаясь с ледяной горки.

Я сжимаюсь. Мне хочется спрятаться. Этот праздник жизни кажется мне кощунством. Как они могут смеяться, когда у меня рухнул мир?

— Идем, — Олег берет меня под локоть. Его хватка надежная, но бережная.

Мы протискиваемся сквозь толпу. Меня толкают, кто-то наступает мне на ногу, но Олег ловко лавирует, прикрывая меня собой.

Мы останавливаемся у деревянного киоска, где торгуют глинтвейном.

— Два, пожалуйста, — говорит Олег продавщице в кокошнике.

Мне в руки суют горячий пластиковый стаканчик. Он обжигает пальцы даже сквозь перчатки.

— Пейте, — говорит Олег. — Это дрянь, конечно, но согревает отлично.

Я делаю осторожный глоток. Горячо. Сладко. Пряно. Вкус гвоздики и дешевого портвейна. Но тепло разливается по телу, расслабляя спазмированный желудок.

Мы отходим в сторонку, к заснеженным елям.

— А теперь расскажите мне про него, — вдруг говорит Олег. — Не про измену. А про то, за что вы его любили.

— Зачем? — я щурюсь от яркого света фонаря.

— Чтобы попрощаться. Нельзя похоронить то, что не отпето. Вы демонизируете ситуацию или, наоборот, идеализируете прошлое. Давайте просто вспомним факты.