Глава 6

Холод на площади становится осязаемым, плотным. Он кусает за щеки, забирается под манжеты шубы, щиплет нос. Но мне это даже нравится.

Олег смотрит на меня не как врач, а как старый друг, с которым можно молчать. Но молчать больше не получается. Слова, которые я держала в себе, начинают проситься наружу.

— Расскажите, — тихо повторяет он свою просьбу. — Не про предательство. Про то, что было живым.

Я делаю глоток. Вино кислое, вяжет рот, но тепло разливается по пищеводу, размораживая спазмированное горло.

— Он учил меня водить, — начинаю я, и голос звучит глухо, словно из колодца. — Это было пятнадцать лет назад. Мы только купили первую серьезную машину. Я боялась ее до ужаса. Мне казалось, что этот огромный железный зверь меня убьет. Садилась за руль, и у меня потели ладони так, что руль скользил.

Я закрываю глаза, и картинка всплывает так ярко, будто это было вчера. Запах кожи в салоне, аромат его одеколона с нотками табака и сандала.

— Игорь никогда не кричал, — продолжаю, чувствуя, как улыбка — болезненная, но искренняя — трогает губы. — Он клал свою руку поверх моей. У него были теплые, сухие, очень надежные руки. Он говорил: «Аня, ты управляешь зверем, а не он тобой. Просто чувствуй его». Он вывозил меня на пустые полигоны в пять утра. Мы крутили «восьмерки» часами. И когда у меня, наконец, получилось войти в поворот, не сбрасывая газ, он радовался больше меня. Он смотрел на меня с такой гордостью… Будто я не машину научилась водить, а открыла новый континент. «Моя королева дорог».

Слеза скатывается по щеке, горячая, щекотная. Я не вытираю ее.

— А еще… — память услужливо подкидывает другой слайд. — Помню, как я заболела ветрянкой. В тридцать пять. Температура сорок, я бредила, мне казалось, что стены комнаты плавятся. Я была ужасна: потная, с красным носом, волосы спутались, все тело в пятнах. Ненавижу, когда меня видят слабой. Пыталась выгнать его из спальни, кричала, чтобы он не подходил, чтобы не заразился.

Я делаю вдох, и морозный воздух обжигает легкие.

— А он остался. Он взял отгул на три дня, хотя у него горела важная сделка. Сидел рядом, менял мне холодные компрессы на лбу. Он варил бульон. Сам. Игорь, который даже яичницу толком пожарить не мог, стоял у плиты и варил куриный бульон. Он кормил меня с ложки, как маленькую. Дул на каждую ложку, чтобы я не обожглась. Я помню его глаза тогда. В них было столько нежности, столько страха за меня… Он гладил меня по голове и шептал: «Тихо, тихо, я здесь, я держу тебя». И я верила, что пока он держит, смерть меня не заберет.

Олег молчит, не перебивает. Он понимает, что мне нужно вычерпать этот колодец до дна.

— Было еще кое-что, — я смотрю на темное небо, где из-за туч пытается выглянуть луна. — Мы тогда только купили участок под дом. Там было чистое поле, грязь и бурьян по пояс. Мы приехали туда осенью, в резиновых сапогах. Шел дождь, мерзкий такой, косой. Мы стояли посреди этой грязи, промокшие до нитки. Я расплакалась, сказала, что мы никогда здесь ничего не построим, что это безумие. А Игорь… Он вдруг подхватил меня на руки и начал кружить. Прямо в этой грязи. Он смеялся и кричал: «Здесь будет наш замок, Анька! Здесь будет камин, и ты будешь сидеть в кресле-качалке, а внуки будут ползать по ковру!». Он так заразительно смеялся, что я тоже начала хохотать. Мы стояли там, грязные, мокрые, счастливые до безумия, и целовались под дождем. И мне казалось, что мы — самые сильные люди на земле. Что нам все по плечу.

Голос срывается. Слезы теперь текут свободно, не переставая. Они капают в стаканчик с остывающим глинтвейном, смешиваясь со снегом и вином. Но это действительно другие слезы. В них нет яда обиды. В них только бесконечная, светлая тоска по тому, что умерло.

Я оплакиваю не мужа-предателя. Я оплакиваю того парня в резиновых сапогах, который кружил меня под дождем. Я оплакиваю мужчину, который дул на ложку с бульоном. Их больше нет. Они исчезли, растворились, уступив место циничному человеку.

— Он был хорошим мужем, — тихо резюмирует Олег. Его голос звучит как приговор, но приговор оправдательный. — До определенного момента. Он дал вам много счастья, Аня. Этого у вас никто не отнимет. Это ваше богатство, ваш багаж. Это было. Но это закончилось.

Он поворачивается ко мне и смотрит прямо в глаза.

— Книга прочитана. Вы дошли до последней точки в эпилоге. Глупо перечитывать одну и ту же страницу, надеясь, что буквы перестроятся и концовка изменится. Герой умер. Сюжет завершен. Нужно закрыть обложку и поставить книгу на полку.

— Но я не умею жить без этой книги, — шепчу, сжимая стаканчик так, что пластик хрустит. Ком в горле мешает говорить. — Я не знаю других историй. Я персонаж этой книги. Если я ее закрою, я исчезну.

— Не исчезнете, — твердо говорит Олег. — Вы станете автором новой. Научитесь. Смотрите.

Он берет меня за плечи и разворачивает лицом к центру площади.

Там залит небольшой каток. Лед неровный, бугристый, освещенный разноцветными гирляндами. Музыка гремит — какая-то старая дискотека 80-х, «Boney M» или что-то вроде того.

На льду, неуклюже перебирая ногами в прокатных коньках, катается пара.

Женщина в яркой, кислотно-желтой куртке, которая явно ей маловата, и смешной вязаной шапке с огромным помпоном. Она едет, растопырив руки, пытаясь поймать равновесие.

Ее спутник — невысокий мужичок в потертом пуховике — пытается ехать задом наперед, чтобы снять ее на телефон.

Внезапно конек женщины попадает в трещину. Она взмахивает руками, как мельница крыльями, и с громким визгом шлепается на лед. Ноги взлетают вверх, шапка сползает на глаза.

Мужчина бросается к ней, поскальзывается сам и с грохотом падает рядом.

Я замираю, ожидая криков, ссоры, упреков.

Но вместо этого женщина начинает хохотать. Она лежит на льду, раскинув руки «звездочкой», и заливисто, заразительно смеется, сотрясаясь всем своим немаленьким телом. Мужчина, кряхтя, приподнимается, видит ее смеющееся лицо, хватает горсть снега и сыплет ей на нос.

Она взвизгивает, кидает снег в ответ.

Они барахтаются в снежной крошке, как дети. Они выглядят нелепо, неуклюже, совсем не «лакшери».

— Смотрите на них, — голос Олега звучит над моим ухом. — Они счастливы. У них, может быть, ипотека на двадцать лет, трое детей-двоечников, которые сейчас громят квартиру, пока родители гуляют. У них старая машина, которая заводится через раз. У них куча проблем. Но они живые. В них есть жизнь.

Я смотрю не отрываясь. Этот желтый пуховик, этот снег на их лицах, этот искренний, незамутненный хохот.

— А вы, Анна, — продолжает Олег безжалостно, — вы замуровали себя в склепе своих ожиданий. Вы построили хрустальный дворец, в котором нельзя дышать, чтобы не запотело стекло. Вы хотели идеальной жизни. Картинки из журнала. А жизнь — она вот такая. Кривая, косая, пахнет дешевым глинтвейном, с синяками на коленках. Но она настоящая. А все идеальное — мертво.