Глава 8

Тишина, наступившая после того, как погас экран телефона, кажется оглушительной. Она плотная, ватная. Но в ушах продолжает стоять этот звук — тонкий, визгливый, захлебывающийся плач ребенка, перекрываемый истеричным баритоном моего мужа.

Телефон лежит на моих коленях черным, остывающим кирпичом. Я не касаюсь его, но ощущаю исходящую от него вибрацию, словно это не гаджет, а кусок радиоактивного урана, который медленно отравляет меня невидимыми лучами.

Злорадство.

Первое чувство, которое я идентифицирую, — это именно оно. Густое, темное, горячее, как свежая смола. Оно поднимается откуда-то из желудка, распрямляет плечи, заставляет губы кривиться в улыбке.

«Так тебе и надо, — шепчет мой внутренний голос, тот самый, который много лет молчал, задавленный воспитанием и желанием быть идеальной. — Жри это, Игорь. Ешь полной ложкой.»

Я представляю себе наш дом. Мою крепость.

И посреди этого стерильного великолепия — хаос.

Я закрываю глаза и вижу его лицо. Растерянное, перекошенное от брезгливости и паники. Он привык контролировать всё: курсы валют, поставки сырья, настроение совета директоров. А здесь — полная потеря контроля. Этот маленький человечек плевать хотел на его статус. Ему все равно, сколько стоит диван, на который он срыгнул.

— Это справедливо, — дыхание перехватывает от мстительного восторга. — Это высшая справедливость. Она прислала его мне курьером, как вещь? Теперь Игорь побудет в роли камеры хранения.

Но следом за злорадством, как холодный сквозняк в теплую комнату, вползает тревога.

Она начинается с кончиков пальцев. Мелкая, противная дрожь. Потом сжимается узел в солнечном сплетении.

Тот плач.

Я прокручиваю его в голове снова и снова.

Ребенок кричал не просто капризно. В этом крике была боль. Отчаяние. Безысходность существа, которое брошено в холодном, враждебном мире, где нет тепла, нет еды, нет защиты.

«Он горячий», — сказал Игорь.

Что это значит? Температура?

А если у ребенка обезвоживание? А если это не просто простуда, а менингит? А если он сейчас, в своем психозе, натрясет младенца так, что повредит ему шейные позвонки?

— Это не твое дело, Аня, — произношу я вслух. Мой голос звучит чужим, скрипучим в пустоте номера. — Это его сын. Пусть звонит своей любовнице. Пусть нанимает няню за тройной тариф. Пусть хоть весь дом сожжет. Ты свободна. Ты только что смеялась на площади.

Я встаю с кровати. Мне нужно двигаться. Стены номера вдруг начинают сдвигаться, как в дешевом триллере. Воздуха не хватает. Пахнет хлоркой, застарелым табаком и моим собственным страхом.

Оконное стекло покрыто морозными узорами, сквозь которые едва пробивается желтый свет фонаря. Там, за окном, — трасса. Путь в никуда. Или путь обратно.

Я прижимаюсь лбом к ледяному стеклу. Холод немного остужает пульсирующий висок.

Почему, господи, почему ты устроил все так изощренно?

Почему ты не дал мне просто уйти?

Если бы Игорь просто изменил мне… Если бы он просто выгнал меня… Я бы страдала, я бы плакала, но я бы перерезала эту пуповину.

Но ребенок.

Живой, беззащитный ребенок.

Телефон снова оживает на кровати. Короткий «дзынь» — пришло сообщение. Не хочу смотреть. Я знаю, что там. Но мое тело действует быстрее разума. Я возвращаюсь, беру гаджет.

Все мои обиды, вся моя гордость, вся моя новообретенная «свобода» мгновенно сгорают в топке животного ужаса. Это ужас не за себя. Это ужас за жизнь, которая может оборваться из-за игр взрослых идиотов.

«Аня, у него судороги, кажется. Его трясет. Я вызвал скорую, они сказали ждать 40 минут. Я не знаю, доживет ли он. Если ты человек — ответь».

Мир качается.

Все мои обиды, вся моя гордость, вся моя новообретенная «свобода» мгновенно сгорают в топке животного ужаса. Это ужас не за себя. Это ужас за жизнь, которая может оборваться из-за игр взрослых идиотов.

Я набираю номер. Пальцы не попадают по иконкам, я мажу, чертыхаюсь.

Гудок. Второй.

— Аня⁈ — в его голосе столько надежды и страха, что меня передергивает. Это не голос властелина мира. Это голос нашкодившего мальчика, который играл со спичками и поджег шторы.

— Опиши судороги, — говорю сухо, жестко, как хирург на операции. — Быстро. Четко. Без соплей.

— Он… он дергает ручками и ножками. Мелко так. И подбородок трясется. И он затих. Не кричит, а скулит. Аня, он огненный! Я его трогаю, а он как кипяток!

— Раздень его, — командую. Во мне включается какой-то автопилот. Когда ты уже вырастил двоих, то знаешь теорию лучше любого педиатра. — Обязательно сними памперс. Полностью голым оставь. Воздух в комнате какой?

— Что?

— Температура в комнате какая⁈ Кондиционеры включены на обогрев?

— Да… Я думал, ему холодно… Я камин зажег…

— Погаси камин! — почти кричу. — Выключи обогрев! Открой окно на проветривание, но не устраивай сквозняк. Ему нельзя перегреваться, у него спазм сосудов может быть. Водка есть?

— Есть… «Белуга»…

— Плевать какая. Намочи салфетку, протри ему сгибы локтей, под коленками, подмышки. Не растирай, просто промокни. И давай ему воду. По чайной ложке каждые пять минут. Нужно жаропонижающее…

— Но я…

— Найди! В аптечке посмотри, в нижнем ящике в ванной, там коробка с лекарствами. Ищи, Игорь!

Я слышу, как он бежит, роняя стулья, слышу грохот ящиков.

Я стою посреди номера в дешевом мотеле, в мятом платье, и командую спасением ребенка моего мужа и его любовницы.

Абсурд. Фантасмагория.

Если бы кто-то написал такой сценарий, я бы сказала: «Не верю».

Но приходится. Потому что мои руки трясутся, а сердце колотится так, что отдается болью в ребрах.