Глава 10

Я сижу в темноте, обхватив себя руками за плечи. Меня трясет. Зубы стучат так, что я боюсь прикусить язык.

Я чувствую себя наркоманом в ломке.

Мне хочется включить телефон. Мне хочется услышать его голос, пусть даже он орет. Мне хочется сесть в машину и поехать домой, в тепло, в чистоту. Взять этого несчастного ребенка на руки, укачать его…

Господи, я ведь действительно хочу взять его на руки.

Это чудовищно. Это противоестественно. Это сын женщины, которая разрушила мою жизнь.

Но он маленький. Он ни в чем не виноват.

И у него глаза Игоря. Того Игоря, которого я любила.

Я падаю на подушку лицом вниз. Запах чужого стирального порошка бьет в нос, вызывая тошноту.

Я не плачу. Слез больше нет. Есть только сухая, жгучая боль в груди, словно там провернули ржавый нож.

Проходит час. Два.

Сон не идет. В голове карусель.

Я вспоминаю Олега. Его добрые глаза, снег в бороде, его слова о свободе.

«Пустота — это пространство для чего-то нового».

Но я боюсь пустоты. Я боюсь этой свободы. Свобода — это холодный ветер на площади. А клетка — это теплый камин, пусть даже он чадит.

В четыре утра я встаю.

Мне нужно попить. Во рту пересохло, язык как наждак.

Я иду в коридор. Тихо, стараясь не скрипеть половицами.

На общей кухне горит тусклая лампочка.

И там кто-то есть.

Олег.

Он сидит за столом, перед ним — ноутбук и неизменная кружка. Он в очках, выглядит сосредоточенным и уставшим.

При виде меня он снимает очки и трет переносицу.

— Не спится? — спрашивает он тихо.

Я качаю головой. Мне стыдно перед ним. Мне кажется, что на лбу у меня написано: «Я разговаривала с ним. Я почти вернулась».

Я наливаю себе воды из графина. Руки дрожат, вода расплескивается на стол.

— Я включила телефон, — говорю я, не глядя на него. — Он звонил. Ребенок заболел.

Олег молчит. Он не осуждает, не читает нотаций. Просто слушает.

— Я давала ему инструкции, — продолжаю, и слова сыплются из меня, как горох. — Я висела на трубке полчаса. Я спасала их. И он звал меня назад. Сказал, что любит. Сказал, что я никому не нужна без него.

Я поднимаю глаза на Олега. Жду, что он скажет: «Это манипуляция». Жду профессионального разбора.

— А вы? — спрашивает он. — Что вы почувствовали, Анна?

— Что я хочу домой, — беззвучно шепчу. — Что я хочу к нему. Что я готова простить всё, лишь бы не быть здесь, в этой грязи, в этом одиночестве. Я слабая, Олег. Я ничтожество. Вы говорили про новую книгу, а я… я хочу дописать старую. Даже если она дерьмовая.

Олег вздыхает. Встает, подходит к окну.

— Это нормально, Аня. Вы живой человек. Вы двадцать лет строили эту жизнь. Нельзя просто так взять и ампутировать ее за три дня без боли. Фантомные боли будут мучить долго.

Он поворачивается ко мне.

— Вопрос не в том, слабая вы или сильная. Вопрос в цене. Вы знаете цену возвращения?

— Знаю, — киваю. — Я стану нянькой для бастарда. Я буду терпеть его измены, потому что он поймет: я никуда не денусь. Я проглочу это, и он перестанет меня уважать окончательно. Я превращусь в удобную мебель.

— И тем не менее, вас туда тянет.

— Тянет.

Олег подходит ко мне ближе. От него пахнет кофе. Запах надежности. Но другой надежности — не финансовой, а человеческой.

— Послушайте, — говорит он мягко. — Я не могу решать за вас. Если вы решите вернуться — это ваш выбор. Но я предлагаю вам сделку.

— Сделку?

— Да. Дайте себе еще двадцать четыре часа. Не принимайте решения ночью. Ночь — плохой советчик. Ночью все страхи увеличиваются в десять раз, а одиночество кажется смертельным. Подождите до завтрашнего вечера. Если завтра вы все еще захотите вернуться — я сам отвезу вас домой. И даже помогу донести чемодан.

Я смотрю на него. В его глазах нет насмешки. Только участие.

— Двадцать четыре часа? — переспрашиваю я.

— Сутки. Это правило «отложенного решения». Если желание истинное — оно не исчезнет. Если это импульс страха — он ослабнет.

Я делаю глоток воды. Холодная жидкость остужает горло.

Сутки.

Один день.

Смогу ли я выдержать еще один день в этой пустоте?

— Хорошо.

— Вот и отлично, — он улыбается, и морщинки у глаз разглаживаются. — А сейчас идите спать. Я дам вам таблетку. Спать нужно обязательно. Истерзанный мозг не способен мыслить рационально.

Он роется в кармане, достает блистер. Протягивает мне маленькую белую таблетку. Беру ее. Касаюсь его теплой ладони своими ледяными пальцами.

— Спасибо, Олег.

Возвращаюсь в свой номер. Ложусь. Телефон все еще выключен. Закрываю глаза и представляю себе весы.

На одной чаше — золотая клетка, привычная, теплая, с орущим младенцем и мужем-предателем.

На другой — ледяная метель, неизвестность и… Живая новая я.

Чаши колеблются.

Пока что золотая клетка перевешивает. Она тяжелее. В ней двадцать лет моей жизни.

Но я дала слово.

Провалюсь в сон, надеясь, что завтрашнее утро будет мудренее этой бесконечной, мучительной ночи.