Глава 74

Я встаю и поправляю платье, чувствуя себя почему-то неловко, словно провинилась перед императором. Или, быть может, эта неловкость вызвана чем-то другим? Стараюсь не смотреть в его обжигающие глаза, которые, как мне кажется, смотрят вопросительно. Он ничего не говорит, сохраняя молчание и давая мне возможность ответить на невысказанный вопрос. Меня должен смущать этот взгляд, но я почему-то чувствую теплоту, которая разливается в моем сердце.

Он действительно смотрит так, словно ему не безразлична моя судьба. Он так смотрит на всех или только на меня? Он подходит ко мне и берет за руку. Чувствую, что должна бы отдернуть её, но не нахожу внутри себя ни одной причины это делать. Я ощущаю, как от его кожи, разгоряченной боем, исходит необычное тепло, как сила его сердцебиения отдается в моих пальцах.

Он сжимает мою ладонь и накрывает её второй рукой.

— Я рад видеть вас живой, — говорит он наконец, не дождавшись моих слов, которые я так и не смогла найти. Столько мне хотелось сказать ему, что сразу всё вылетело из головы. Под этим теплым, внимательным взглядом все слова кажутся не такими уж важными.

— Простите, что заставила вас переживать за меня, — говорю я, чувствуя, как мой голос против воли начинает дрожать. Такая близость императора одновременно и приятна мне, и заставляет моё сердце волноваться. Я никогда не позволяла себе мыслей о других мужчинах, кроме моего мужа, ни мыслей, ни действий, ни даже намека на мысль.

Я заглядываю в глаза Николаса. Он слегка улыбается и кивает, как будто знает гораздо больше, чем готов показать. Как будто понимает, какое странное смятение я чувствую в эту минуту. Я вглядываюсь в его черты и чувствую, что с каждой новой секундой его мужественные черты становятся для меня ближе и понятнее. А теперь это прикосновение… Оно как будто открыло что-то между нами, словно какая-то дверь, которая раньше была заперта, теперь чуть приоткрылась, и из неё льётся странный свет, о существовании которого я не могла подозревать. Мягкий, теплый, дружеский свет. Я бы сказала, свет любви, если бы не боялась признаться себе в этом.

Нет.

Я убираю руку и отхожу в сторону, к высоким перилам на площадке, с которой открывается вид на великолепные горы, погружённые в тихий, безмятежный сумрак. Место силы, место, где драконы черпают её из самих гор, высоких, как полёт дракона.

Николас подходит и встаёт рядом.

— Я всё думал о вас, Джейн, — говорит он. — И я хочу сказать, что…

— Ничего не говорите, прошу вас, — говорю я и качаю головой. Я не знаю, что он хочет сказать, но с каждым его словом мне становится всё страшнее. Возможно, я всё придумала себе, просто приняла его доброту и участие за что-то большее. Конечно, так оно и есть. Ничего другого и быть не может.

— Родрик рассказал мне всё, — говорит Николас, глядя на возвышающиеся горные пики и на золотых драконов, облетающих окрестности на головокружительной высоте. — Вы и правда платиновая.

— Да, — говорю я, словно роняя это короткое слово в пропасть.

— Это всё меняет, меняет навсегда, понимаете? Платиновых драконов не видели уже сотни лет, никто не знает, как обрести этот металл, а теперь он течёт в ваших жилах. Джейн, вы не представляете, что это значит для империи. Не представляете, как это может всё изменить.

— Не представляю, — говорю я, чувствуя, как холодный камень перил постепенно успокаивает моё колотящееся сердце.

— Вы — настоящее чудо, — говорит он, и я слышу в его голосе дрожь.

— Я боюсь за то, что может случиться, — говорю я, чувствуя внутреннюю боль. — Айвен вызвал вас на смертный поединок, и любой исход этого поединка будет моей личной трагедией. Возможно ли как-то отменить этот поединок, возможно ли сделать так, чтобы никто не умирал?

— Ваш супруг сделал выбор, — говорит Николас глухо. Ему явно неприятно говорить на эту тему, но я не могу обойти её стороной.

— Но что... что если вы потерпите поражение? Ведь это будет катастрофой для империи.

Я смотрю на его чётко очерченный профиль и вижу в нём истинного императора, именно таким должен быть настоящий правитель. Спокойный, сильный, но вспыхивающий ярким пламенем, если это необходимо. Но он так молод…

— Если я потерплю поражение, вы станете супругой императора, а ваши дети — детьми императора и унаследуют престол, когда придёт время.

Он говорит серьёзно, но за эти дни я уже успела узнать его достаточно, чтобы услышать в его тоне едва различимую тонкую усмешку.

— Вы не хуже меня знаете, что это невозможно, — говорю я строго, чувствуя, что ребячество императора ему не к лицу. — Она пыталась убить меня трижды, у неё почти получилось это. И я, и мои дети были бы сейчас мертвы, если бы я не обрела платиновый эйдос. И слава богу, что Сильвия не знает, что я ещё жива.

— Простите, — говорит он и вздыхает. — Я злюсь, и это наверняка заметно. Но злюсь я не на вас, я злюсь на вашего мужа и на эту безумную особу. Я не понимаю, как он мог променять вас, вашу любовь, ваше доверие, ваше сердце, на эту… Я не понимаю, зачем он это делает.

— Но если вы не убьёте его, он вас не пощадит, — говорю я, чувствуя, как сердце моё сжимается от отчаяния.

— Есть ли хоть какой-то выход? — говорю я, чувствуя, что моё сердце рвётся на части.

— Я мог бы отказаться от престола добровольно. И тогда никто бы не пострадал. А я бы отправился в изгнание с лишением всех титулов и дал бы клятву никогда не претендовать на трон.

— Вы ведь гораздо сильнее Айвена, — говорю я.

— Возможно, — отвечает он. — Но это не имеет значения. Один удачный удар может убить меня, как любого смертного.

— Нет, — говорю я. — Вы этого не боитесь.

— Вы правы… Я не хочу убивать его. Не хочу, потому что знаю, что вы любите его, что он отец ваших детей… Я не хочу причинять вам боль таким образом.