Глава 23

— Наташ. — Жду, когда она обратит на меня внимание.

— А?

— Что ты делаешь? — Смотрю на неё, затаив дыхание, и уже точно знаю ответ.

Она собирает мои вещи, чтобы расстаться. Чувствую, как бешено бьётся сердце.

— Нетрудно, думаю, догадаться, что я делаю. — Наконец-то поворачивается ко мне и поднимает взгляд, наполненный болью и… безразличием. — Вот, — показывает на рубашки и штаны, небрежно сброшенные в беспорядке на кровать, — у тебя куча вещей, хочу собрать их, чтобы ты не утруждался и…

— Мне сын позвонил, сказал, что ты решила навести порядок в вещах. — Не даю закончить ей фразу, которую она хочет сказать.

Протягиваю её любимые цветы, но она их не берёт. Плохой знак.

— Выкинь эти цветы. Они мне не нужны. Да, для сына я твои вещи старые хочу отнести на помойку. Прежде чем я расскажу им правду о тебе, надо кое-какие вопросы решить. Ты почему так рано приехал? У тебя, кажется, командировка не на пару дней была. По крайней мере, ты мне так, кажется, говорил. Или я ошиблась? — Продолжает возню.

— Обстоятельства изменились.

— Ясно. И как всё… прошло? Все дела порешал?

— Я главное дело для себя решил там.

Надо же, ещё недавно я был готов во всём признаться, потому что не хотел ничего скрывать. Но сейчас вдруг понимаю: не смогу этого сделать.

Не решусь рассказать ей правду, хотя она и не самая жестокая по сравнению с той, какая бывает у других пар.

Как мне доказать ей, что те два дня, которые я провёл один в номере отеля вдали от дома, копаясь в собственных мыслях, я думал только о ней⁈ О моей Наташе, о нас, о детях.

В какой-то момент я вдруг представил, что её просто нет рядом, нет в моей жизни.

Ни нашей утренней суеты перед работой, ни встреч вечером дома, когда я слышу, как она возится на кухне, а потом поворачивается ко мне с усталой, но такой тёплой улыбкой.

Ни её взгляда, который, даже когда она молчит, говорит о любви ко мне красноречивее всех слов на свете.

Нет наших воскресных завтраков, когда мы всей семьёй садимся за стол, едим блины или яичницу, и дети наперебой рассказывают о прошедшей неделе. А она смеётся и останавливает их, когда они перебивают друг друга.

Всё это такое… обычное, привычное, то, что казалось само собой разумеющимся, вдруг в один момент исчезло, испарилось, и ничего этого больше нет!

И мне стало страшно.

Тогда я окончательно понял: мне никто не нужен, кроме неё. Я не могу любить никого, кроме неё. И если она исчезнет — ничто в этом мире уже не сделает меня по-настоящему счастливым.

Она, моя Наташка, и была всем моим счастьем, смыслом и стимулом жить.

— Наташ, бросай эту возню!

Тяну её к себе, прижимаю, бросив этот злосчастный букет на нашу кровать. Хочу поцеловать, но она отстраняется. Делаю вид, что не замечаю этого.

— Я по тебе так соскучился!

— Поразительные перемены. — Улыбается мне, но улыбка злая.

И снова она возвращается к вещам. Вот упрямица!

— Наташ… как твоя голова?

— Она не болит больше. Но спасибо за заботу. Я уже и забыла, как это, когда о тебе кто-то волнуется, кроме подруги. — Опять упрекает меня в равнодушии.

Но теперь я не стану обижаться на неё, потому что и она, и её сумасшедшая подруга правы.

— И всё-таки надо провериться. Если лечение нужно, будешь лечиться. А для начала нужно просто отдохнуть. Давай вина выпьем, посидим, поболтаем? Я всё тебе расскажу. Детей теперь к моим отправим на пару дней. У твоих побыли, теперь пусть у моих побудут. Надо же и нам от них отдыхать.

Ищу, за что зацепится, чтобы отвлечь её от моих вещей, но всё бесполезно.

— Теперь это уже не нужно, Эд. Поздно.

Кажется, я понимаю, что она имеет в виду под этим «поздно», но намеренно перевожу разговор на вопрос о лечении.

— Нет, не поздно. Остановись. — Хватаю её за руки, вырываю свою рубашку, и ткань трещит по швам.

— Эд, прекрати мне мешать. Я всё равно соберу тебе вещи.

— Зачем? Я же только приехал из командировки и в другую пока не собираюсь.

— Они тебе будут нужны, — настаивает. — Носить тебе что-то нужно, да и так быстрее уйдёшь из этого дома.

— Но я не собираюсь никуда уходить.

— Ты не собираешься уходить, но я собираюсь попросить тебя уйти.

— Наташ…

— Не надо, Эд, ничего не говори. Я всё про тебя знаю. Хватит этой дешёвой клоунады. Ты был с другой женщиной, — Жена не спрашивает, а утверждает. — Не понимаю только, почему ты вернулся раньше, чем планировал. Не понравилось с ней кувыркаться? Или поругались?

— Я не кувыркался ни с кем.

— Давай без вранья. Я не из тех, кто станет притворяться, будто верит лжи, даже ради финансового блага.

— Я всё смогу объяснить! Только выслушай! Давай сядем и поговорим, — настаиваю.

— А что здесь объяснять? Я и так всё знаю. Не в подробностях, конечно, но мне достаточно. Знаю, что ты меня обманул, что ездил с другой женщиной развлекаться. И про то, что это твоя первая любовь, а, возможно, и последняя… Неважно! По крайней мере, для меня.

Теперь она бросает на диван рубашку, которая была у неё в руках, и снова отворачивается, видимо, не желая, чтобы я видел, как ей больно говорить всё это сейчас.

— Знаешь, чего я ждала от тебя больше всего?

— Нет, — выдавливаю из себя.

— Единственное, чего я ждала от тебя — это честности! Я думала, что ты отличаешься от тех, кто врёт своим жёнам. Столько всего пройдено… прожито… и такой нож в спину. — Она поднимает глаза к потолку, явно борясь со слезами. — Да, знаю, многим мужчинам свойственно врать, прикрывать свою подлость и предательство, но я верила в то, что ты не такой.

— Наташ, да, так и есть. Всё, что ты говоришь, правда, но она… — Нужные слова, как назло, теперь не идут. Только я их найду всё равно.

Да, раз уж она всё про меня знает, время признаний наступило. Я же всё равно решил для себя, что не буду врать, когда приеду. Нельзя теперь отступать. И выкручиваться нельзя.

Больше всего мне противно от мысли, что Наташка будет считать меня трусом и предателем.

Да, отчасти это правда, но я оправдываю себя тем, что каждый имеет право на ошибку.

Другой разговор, как к этому отнесутся близкие.

Попробуют понять, простить, принять или, когда ты упал, добьют окончательно…

— Я обманул тебя. Сказал, что еду в командировку, а сам сорвался с ребятами в Сочи. Это подло, и я не оправдываюсь. Вину признаю полностью. Но там всё было не так, как ты сейчас себе представляешь. Дай мне хотя бы объяснить!

— Пустое! — качает головой.

— Наташа, погоди, нельзя так! Мы можем натворить дел сейчас… — Снова настаиваю на разговоре. — У нас же семья! У нас дети! Я люблю вас больше всего на свете!

Подхожу к ней, хочу прижать к себе, кладу руки на её плечи, притягиваю, но она резко отстраняется, не желая моих объятий.