Глава 34

Мерзкий, противный, трусливый хлыщ. Чтобы спасти свою задницу, начал перекладывать вину на любовницу, сотрудников, еще черте кого. И вот это вот Вера любила и любит до сих пор?  Иначе, зачем бы стала мстить, используя меня, как осла ушастого?— Рот закрой,— рявкнул я, потеряв терпение. Слушать дрожащее блеяние Жопочки оказалось выше моих сил.— Жена твой знала об афере?— Что? — взгляд поганца становится осмысленным.— Верка? Я не понял, так вся эта кутерьма просто из-за бабы?— Я задал вопрос, — морщусь. Слово «баба» режет слух, будто ржавая пила вгрызается в распухший от дурацких мыслей, мозг.— И жду полного, развернутого ответа.— Ты задал вопрос о моей жене. И я имею право на встречный,— отвратительная улыбка. Хочется смазать ее кулаком, едва сдерживаюсь.— Ты ее трахнул? И как тебе? Или тебе нравятся бревна? Что, иметь женщину в кромешной тьме — предел мечтаний? Верка только на условии полной анонимности ноги раздвигает.— Избавь меня от интимных подробностей твоей семейной жизни. Меня они не колышут. Я спросил конкретно. Твоя жена была в курсе аферы?— Конечно. Это она и договаривалась с заказчиками. Мы с Юлией просто исполняли. Вера не цветочек — василечек. Она прожженная фригидная стерва. Даже не попыталась меня спасти.Мне кажется, что на меня изливается чан с дерьмом. Шансов не нырнуть в эту гадость у меня меньше, чем у турецкого вора, мать бы его так.— Машину останови,— приказываю водителю. Находиться в одной машине с мужем Веры у меня нет ни желания ни терпения.— Владимир Семенович…— бубнит охранник.— Это приказ. С каких пор вы оспариваете мои указания? — рычу, с трудом сдерживая себя, чтобы не разнести тут все к хренам.— Этого к деду. Меня не трогать три дня. Нет, неделю.  Жаль мне тебя, Жопочка. Дед менее нежен чем я с теми, кто его кинуть пытался.— Бабу найти, ну жену его? — интересуется Мишаня. Черт, совсем забыл, что дедов прихвостень бдит неусыпно.— Сам разберусь. Этого к деду.На улице моросит мерзкий дождь. Плевать. Интересный факт, до дома Котика Маки минут пять пешком. Пойти, что ли, посмотреть в лживые глаза проклятой ведьмы? Да пошла она. Как там делают нормальные мужики? Клин клином вышибают? В кармане вибрирует мобильник.— На ловца и зверь бежит,— ухмыляюсь, глядя на дисплей.— Крис, ты сейчас где?— В депрессии и растрепанных чувствах,— хмыкает трубка нетрезвым капризным голоском. — Мужчина, которому я в любви призналась, оказался бесчувственным чурбаном, представляешь, Гродский. Бросил меня одну на скучном приеме.— Надо же, подонок какой, — в тон ей отвечаю, хотя мне вот совсем не хочется разводить эти китайские церемонии. Хочется напиться и забыться в липких объятиях давнишней, проверенной, не очень обремененной моралью силиконовой бабенки. Без обязательств, без глупой ревности и без… Да нет, ну какая любовь? Просто химия. Ну и Веруня молодец, ловко меня на крючок подцепила. Кристинке до нее расти и расти. — Я могу его косяк исправить.— С тебя шампанское, Гродский. И знаешь, я теперь не где, а в чем,— голос Крис становится грудным, тягучим. Сука, раньше у меня от этого ее тембра в штанах вскипало. Так что же сегодня то изменилось, что мой «большой змей» даже головы не приподнял?— Буду через час,— сбрасываю звонок. Клин клином, значит? Телефон отправляется в карман. Оглядываюсь по сторонам и стою в обалдении. Какого хера я делаю тут? Ноги сами принесли меня в чертов двор. Тот самый, куда я привез голую Веру, кажется целую вечность назад. Голую бантастую ведьму. Мелкую, вредную, достаточно блеклую. Но при воспоминании о ней у меня яйца каменеют, превращаются в веселые бубенцы птицы тройки.— Котя, — знакомый голос звучит со стороны арки. Шарю глазами по двору, выискивая, куда бы мне сбежать, позорно поджав… хвост, мать его. Не хватало еще, чтобы эта мерзавка подумала, что я снова лезу в ее силки, расставленные на меня, как на зайца.— Что же будет? Надо было полицию вызвать. Надо было… Больно, мой мальчик? Где болит?— Нормально все. Хватит квохтать, — слышу я хриплый голос ее проклятого любовника из своего убежища. Домик на детской площадке, венчающий горку, больше похожую на гильотину. Интересно, кто-то из матерей пускает свое чадо на это сооружение? Листы металла, соединенные тяп — ляп, совсем не выглядят безопасными. А еще меня очень интересует, почему я, человек, ворочающий миллиардным бизнесом, прячусь в этом зассаном курятнике? Видимо прав дед, от большого ума происходят необратимые изменения в бытовом мозгу. — Матери только не рассказывай.— Котик, у тебя губа распухла, милый. Я так виновата. Я найду этих мерзавцев и подвешу за… За… Я их. И Дюша. Они же его не убьют?— Да кому он нужен то? — хмыкает Котик.— Говно на палке, с раздутым самомнением. Идем уже. Знаешь, что я хочу? То, что ты делаешь лучше всего.— Чего интересно?— бухтит Вера.— Ты знаешь.Черт, при мысли о том, за что меня хочет подвесить Бантастая, в голове начинают салюты рваться. И домик, вроде, качаться начинает. Боже. За что наказуешь?— Пойдем уже. Подвешивальщица. Дома меня полечишь, и на этом закроем тему, — хмыкает качок, приобнимает за плечи вздрагивающую Веру. Ах, с каким бы удовольствием, я бы переломал ему сейчас чертовы грабли. Доделал бы начатое охраной деда. И она, прижимается к нему. В голове мутиться. Могу себе представить, как она его будет лечить. Сука. Твою мать. Провожаю взглядом сладкую парочку, и смотрю на закрывшуюся дверь. Недолго правда. Что — то трещит подо мной. И я понимаю, что мерзкая избушка на курьих ножках.— А ну вылазь оттуда, паразит. Развелося нарколыг. Али ты извращуга? — мелкая бабка, невесть откуда взявшаяся тычет в дно домика клюкой. Боже, наверное я все же извращуга. Судя по топорщащейся ширинке и безумному взгляду. Как бы меня не линчевал местный бомонд. Что я, олигарх Гродский, сейчас получу по горбу посохом, даже сомневаться не приходится. — Вылазь, кому говорю.Щас, ага. Надо бежать, дед мне простит мне, если я снова попаду в прессу. Представляю прямо «Владимир Гродский напал на старушку, с целью изнасилования». И мое фото с эрекцией как у коня и глазами Ганнибала Лектера. А зная борзописцев, они раздуют такое расследование, что чертям в аду тошно станет. И наверняка эти черти где-то рядом. Они бдят всегда. Словно чувствуют, где я. Единственный путь отступления — горка.Это было фатальным решением, если честно. Скатываюсь я бодро, оря на всю ивановскую, словно раненый синий кит. Брюки, срезанные куском металла, вместе с кожей на заднице, остаются там на горке.Боже, только бы эта чертовка не услышала мой рев. Надо бежать. И больше никогда не приближаться на пушечный выстрел к мелкой ведьме — аферистке, скрывающей свою личину за маской наивной дудки.— Ненавижу, гадину. Ненавижу,— словно мантру шептал я, держась руками за горящий голый зад, при этом бодро перебирая ногами. Бежал, как заяц.— Пошла она в жопу, дура. Прямо сейчас к Кристинке зализывать раны. Только сначала надо где-то найти брюки. Негоже миллиардеру бегать по городу с голой жопой. Некомильфо. Хоть какие бы брюки, пусть даже дешевые. Даже такие,— я замер как вкопанный, уставившись на трикотаны, сохнущие на веревке натянутой между двумя столбами. Боже, куда я качусь?Я забуду ведьму. Дед накажет ее муженька. Выпорет прилюдно. Прикроет шарашкину контору Веры. Скорее всего посуетится и лишит лицензии Жопочку и его помощницу. И все вернется на круги своя.— И все на этом,— твердо сказал себе, затягивая на поясе растянутый шнурок. — Все. Я Владимр Гродский. Мне никто не нужен. Я сам по себе.