Глава 12

Глава 12

Кира. Питер. Май

Жизнь вроде бы стала налаживаться. По крайней мере я не умерла от боли, не вышла в окно и не собираюсь, я просыпаюсь каждые утро и пытаюсь дышать.

Работа, работа, ещё раз работа меня спасает. И Матвей, который, как и обещал, стал частенько появляться и звать меня то прыгать с парашютом, то летать в аэротрубе, то на чай, то на кофе.

Выворачивать перед ним душу не пришлось. Его вполне удовлетворила информация о том, что я развожусь. Про измену мужа упомянула вскользь, а уж про маму и вовсе промолчала.

— И по такой ерунде ты отжигала по пьяни в клубе и подвергала жизнь опасности? — непонимающее спросил тогда Матвей.

— Хотела отвлечься, — отмахнулась я.

Объяснять постороннему про ЭКО, беременность мамину, по то, как я своими глазами видела Женю и маму, не было ни сил, ни желания. Произнести это вслух — снова глотнуть того дерьма, в которое меня окунули. Если думать об этом, можно свихнуться. Но и не думать не получалось. Собрав волю в кулак, я держалась на работе и при Матвее, давая волю эмоциям только по ночам.

— Если ещё раз потянет так отвлечься, заходи — обеспечу охрану, — хмыкнул тогда Матвей с улыбкой, хотя глаза были серьезные.

Я только пожала неопределенно плечами, а потом и вовсе отвлеклась на суп, разговор свернул на нейтральные темы. Душевного стриптиза не вышло, хотя, может, и стоило сразу вывалить всю подноготную, чтобы знал, чтоб ни на что не надеялся.

Работа отнимала много сил и времени, чему я была рада, но дома… дома было тяжело. Я выла, кусая подушку, свернувшись клубочком. Я не понимала, за что они так со мной?! Самые родные и близкие…

Успокаиваясь после лекарств, потом я онемевшая лежала в постели и по полночи пялилась в потолок. Меня одолевали мысли. Иногда мне страстно хотелось отомстить Жене, хоть с тем же Матвеем. Чтоб доказать самой себе, что интересна мужчинам. Я же видела его заинтересованные взгляды и порывы. Понимала, что он на что-то рассчитывает.

Порой я мечтала о том, что Женя приползет ко мне на коленях, а я его пошлю в самых витиеватых выражениях. Он умоется слезами и будет целовать песок, по которому я ходила.

Хотя, судя по всему, каяться мой грешный муженёк не спешил, не ехал, не звонил. Вычеркнул меня из своей жизни, как и мама. Как будто я была досадным недоразумением в их жизни.

Поэтому связь я держала только с отцом.

А мама… это было больнее, но… Я вспомнила, как она однажды оставила меня на гувернантку и уехала по делам на мой день рождения. Мне было двенадцать, я хотела праздника. А в итоге праздник мне устроила наша домработница и Вера Николаевна — моя гувернантка. Они приготовили торт, заказали через охранника шары и подарили мне набор детской косметики. Мама с отцом тоже что-то подарили, но я этого не помню. А вот торт и шары… В тот день мама вернулась за полночь, долго ругалась с отцом и обо мне не вспомнила. А я забилась в шкаф и ревела белугой.

Взрослая я тоже ревела, оплакивая ту светлую, добрую девочку, которую растоптали близкие люди. Я злилась на себя за свою наивность, за то, что на многое закрывала глаза, что была слепа. Я ненавидела Женю и маму за то, что они оказались слабы и не ушли сразу, не сказали правду, за их ложь было обиднее всего.

Когда особенно сильно болело где-то за грудиной, там, где душа, которой как бы нет в физическом теле, но болит-то она реально, я представляла, как мама с Женей умирают в страшных муках. А я остаюсь с их ребенком и воспитываю его как своего. Я бы его любила как никто другой. Я была бы лучшей мамой на свете.

Я стыдилась этих мыслей, но ничего не могла с собой поделать.

А в особенно темные моменты своих истерик я рисовала себе в воображении, что мама умирает в родах, ребенка не спасли, а Женя с горя бросается с обрыва. Ведь он наверняка её любит, сильно, неистово, раз изменил с ней. И она его любит, а как иначе? Зачем все это, если не ради любви? А значит, что порознь они не смогут и должны умереть в один день!

Это были страшные мысли, недостойные, но я выживала, как могла и умела.

Где-то через неделю я поняла, что утро становится добрым, что боль потихоньку, по шажочку, отступает, тускнеет, а солнце наоборот светит ярче.

Я пила кофе, смотрела на букет ирисов, который вчера мне принес Матвей, и… радовалась. Утру, цветам, жизни. Эта мысль меня вначале повергла в шок, потом обрадовала. Нет! Я ничего не забыла. Но просто поняла, что живу дальше.

И не просто живу, а живу полноценно, дышу полной грудью.

Второе открытие было не менее шокирующим, совершенно неожиданным. Я однажды уснула, не истязая себя мыслями о муже и маме. А проснувшись, поняла, что благодарна им за то, что они не появляются в моей жизни. Они как будто умерли, и я всё это время переживала эту смерть. А теперь успокоилась и ещё не готова сходить к ним на кладбище, но уже не корю небеса за то, что их нет.

Нет, душевная рана ещё немного кровила, уязвленное самолюбие болело, но обида не душила больше. И стало кристально ясно, что все эти годы я любила не Женю как мужчину, а образ, который придумала сама.

Я перестала винить себя в его измене. Ничего бы не спасло наш брак, даже если бы я забеременела, перекроила лицо и высветилась до седого блонда. Компромиссы бы нас не спасли. Потому что на уступки шла одна я, Женя только требовал.

И это привело меня к третьему не менее важному выводу, который я сделала на соседской кухне. Лиля готовила какой-то невероятный хлеб по рецепту своей итальянской бабушки и трещала, трещала и снова трещала про учебу, про планы на будущее, про то, что скоро возвращается домой, а я сидела и думала, что хочу себе короткую джинсовую юбку и кроссовки, чтоб ходить было удобно, а не только красиво. Ещё хочу спрыгнуть с тарзанки и нацепить на все пальцы кучу серебряных колечек. Женя бы сказал, что это дурной тон, но мне уже не важно. Я поняла, что давно не слушала свое "хочу", и пора это исправлять.

С Матвеем мы в тот вечер так и не увиделись, он был на дежурстве.

А вот через день, как раз в воскресенье, я стояла на пороге его квартиры в ультра короткой джинсовой юбке и куртке с картинкой Микки Мауса на всю спину. Мне всего лишь двадцать пять лет, а не сорок, как я себя иногда ощущала рядом с Женей. Волосы собраны в хвост, ни грамма макияжа и множество тонких колечек на пальцах. И настроение лёгкое, игривое, искрящееся.

— Кира Александровна, а вам точно есть восемнадцать лет? Меня не посадят за растление малолетних? — Матвей восторженно свистит и опаляет меня горячим взглядом.

— А ты планируешь меня растлевать? — я поддерживаю эту игру и широко улыбаюсь. Облокачиваюсь о дверной косяк и выдаю самое неожиданное, что приходит в голову: — Гулять пойдешь?

— Мигом, только резинки по карманам рассую.

Я хохочу легко и искренне, как будто до это привязанная к земле тяжёлым камнем, теперь я взлетаю ввысь.

Василиса

Кира уехала, а я думаю, правильно ли я поступила с ней. Конечно, неправильно, но ничего уже не исправить.

Лежу на кровати, поглаживаю живот. Женя работает рядом за компом, я любуюсь его широкой рельефной спиной. Красивый, зараза.

— Хватит сверлить мою спину, — хмыкает Женя, обернувшись. Прядка падает на его лицо. Хорошо, что он сменил прическу, так кажется моложе.

— А что такое? — мурлычу и веду ноготком по спине. Кожа тут же покрывается мурашками. — Жень? — зову ласково.

Жень… замирает эхом в голове. Испуганное, ошарашенное.

Я никогда не видела его таким злым, как в тот день, когда он узнал от Киры, что я беременна, да еще и от Стаса.

— Как ты могла так со мной поступить? — орал он. — Сама клялась после секса, что лучшего, чем я, у тебя не было. И тут! Вот так! С этим уродом Стасом! С этим, мать его, старым хреном! — он на эмоциях расколотил зеркало в гардеробной.

— Жень… — испуганно распахнула глаза. Я знаю этого человека с разных сторон, но таким взбешенным никогда не видела. На полу осколки, в его глазах бешенство.

Он приблизился резко слишком быстро, и я интуитивно залепила ему пощечину.

— Ты серьезно спала со Стасом?! — прорычал зверем.

Скандалы всегда разгоняют огонь по моим венам, а с Женей особенно. С Сашей в этом плане было скучно, все традиционно и предсказуемо.

Вот когда Жене было пятнадцать, он хотел сорвать мой поцелуй, а я влепила ему пощечину и надменно фыркнула: "Малыш, вырасти". Для меня это было бы слишком, связаться с сопляком.

А потом выросла Кира. Маленькая, хорошенькая, естественно красивая, хотя и немного взбалмошная. Похожа на меня, но терпеливее. Невинная, неискушенная. Я понимаю, почему Женя выбрал её. Со мной бы не справился в том возрасте, а Кира удобнее, лучше подходит на роль жены. К тому же умная и хорошо воспитанная. От нее все в восторге.

— Даже если спала, то… что? — я искушающе облизнула губы, знаю, как на него это действует. — Я тебе ничего не должна. Наша связь была ошибкой.

А дальше всё пошло как по накатанной: я вцепилась ему в плечи, хотела добраться до морды и расцарапать. Женя вцепился в меня поцелуем. Мы трахались горячо и самозабвенно.

— Дрянь, — он припечатал, уходя. Как я думала, навсегда.

У меня тогда в глазах потемнело. Думала, что случится выкидыш. Это был бы выход. Зачем мне ребенок? Но предав Киру, сделать аборт я уже не смогла бы. Какой бы гнилой ни была моя душа, на убийство я не готова.

Женя появился спустя три дня. По его глазам я поняла: он глубоко на крючке, могу играть с ним, сколько мне захочется.

— Чего тебе? — я скрестила руки на груди.

Он вдруг начал наступать, заставляя пройти вглубь дома.

— Ты пьян? Уйди!

Вместо ответа он прижал меня к стене, задрал руки вверх, видимо, чтобы ему вновь пощёчина не прилетела. Дальше все пошло по нашему отлично отработанному сценарию. Остро, горячо, на грани.

Когда Женя поехал после моего предложения об усыновлении, орали мы оба уже не стесняясь соседей.

— Ах ты мразота! — Женя злой, как сто чертей, врывается ко мне в дом.

— Ну что опять?

— Ребёнка своего сбагрить хочешь? Ты вообще нормальный человек?!

Мы давненько не виделись с Женей. Я уже успела забыть, какой он красивый с горящими глазами и злым взглядом.

— Нормальный! — я попробовала закрыть дверь. — Если пришёл обвинять меня в чём-то, то проваливай!

— Как тебе вообще такое в голову пришло? Нет в тебе ничего святого!

Как лихо он переложил свою вину на одну меня. Когда будто я его опоила, чтоб в постель затащить. Сам шёл, сам штаны снимал!

— Это во мне-то? Это ты у нас кобель вшивый, рога моей дочери наставляешь! Ты достоин только самого худшего!

— Видимо, суждено нам вместе в аду гореть.

— Нет уж, ты будешь там один! А мы с твоим малышом…

Блин, вот не хотела же говорит. Так удачно Кирка на Стаса подумала, а тут на тебе, сама проболталась!

— Моим?!

— Твоим, — припечатала я.

— Как ты посмела залететь?! Как?! Неужели ты в свои годы не знаешь, что надо предохраняться?! — вопил он как раненый зверь.

— Я предохраняться должна?! — не удержалась в ответ. Меня штормило от накала, я поглощала эти эмоции скандала, ругани с удовольствием. — Нечего было разбрасываться своими головастиками! Сцеживал бы в мешочек и жене носил! Или я этим, по-твоему, должна заниматься?

— Конечно ты! Тебе надо, ты и пей таблетки! — все ещё на эмоциях орал Женя, потом замолк, переваривая: — Это мой ребёнок. И ты отдаешь его нам с Кирой. И никогда не вспомнишь, что он твой! Что ты за женщина…

Что хотел сказать Женя, я не стала дослушивать, влепила ему пощечину. У него окончательно сорвало стоп-кран. Он впился в мои губы, потом взял на руки и понес в спальню.

Так и жили. Ссорились, страстно мирились.

Теперь же Кира уехала в Питер и, на мое удивление, грамотно управляется с филиалом. А ещё она не звонит ни мне, ни Жене. Обиделась. Я бы на её месте разнесла бы все к чертовой матери, а она даже Саше не пожаловалась. Гордая. Моя девочка.

Только прислала по электронке письмо с требованием передать питерский филиал в её полное управление, выведя из состава нашей фирмы как отдельную единицу.

Прочитав письмо, я даже удивилась. Ни слёз, ни истерик, ни каких-либо комментариев по поводу брака и семьи. Только жесткие требования относительно фирмы. Я восхищаюсь её предприимчивостью и профессионализмом. Любовь любовью, а деньги они всегда надёжнее. Недооценивала я свою дочь, думала, что она тютя. Всё пыталась из неё выковать кого-то пожёстче, покрепче. А она вон как перешагнула и дальше пошла.

Больше всего в жизни я боялась воспитать Киру девочкой-ромашкой, не приспособленной к жизни мечтательницей. Таким по жизни тяжело. Таким был Кешка. Весь в музыке, в облаках и пенье птиц.

Кира с её верой в людей и беззлобностью часто бесила. А сейчас она удивила. По-хорошему так.

С Женей я вопрос с филиалом ещё не обсуждала, но для себя решила, что точно отдам его Кире. А уж Женька как-нибудь уломаю. Надавлю, где надо, если придётся.

Иногда мне становится стыдно, что ли, перед дочкой. Мужа увела, залетела от него. Но с другой стороны, раз так легко Женёк повелся, то и зачем ей такой муж? Формально, я к нему в штаны не лезла первый раз, не прибегала к нему регулярно и потом. А значит, вина моя не так уж велика. Он уже её не любит, мог повестись на любую другую. Какая разница со мной изменил или с секретаршей? Он не сделает мою Киру счастливой.

Ей нужно научиться думать о себе, прислушиваться к своим желаниям. Мы живем здесь и сейчас. А то совсем под мужика прогнулась. Только мужики такое не ценят вообще. Им нравится охотиться, достигать. Брак дело такое. Это не хэппи энд, это гребаная игра до конца жизни.

Вот Саша-то не сбавляет обороты. Звонит, урод, шантажирует. Знает, что беременна. Жить уже не предлагает, просто сдаться на милость победителя. Но знаешь, дорогой, что победителем в этой схватке выйду я!

У меня есть несколько козырей в рукаве. Хватит, чтобы заткнуть Саше рот.

Кручусь перед зеркалом и потихоньку начинаю закипать. Старый гардероб пришлось сменить какими-то балахонами, чтоб на живот не давили. От любимого белья пришлось отказаться. Стринги и те на наденешь, геморрой замучил, будь он неладен. А ноги к вечеру так отекают, что чувствую себя слоном.

Измучилась я вся. Вдобавок вчера увидела морщинки вокруг глаз, побежала к косметологу, а она не взялась делать укольчики. Беременным нельзя.

Домой вернулась злая, Женёк попался под горячую руку. Я уже и не помню, когда мы последний раз провели день тихо и мирно.

Самочувствие как у девяностолетний старухи. Даже на душевные терзания сил не остаётся. По-хорошему позвонить бы Кире, поговорить, но не хочется.

Женёк тоже не спешит к жене, поселился у меня и ещё пытается меня строить, что я рубашки его неправильно стираю. Пожалуй, его становится слишком много на моем личном пространстве.

— Она сейчас перебесится, остынет и поймёт, что я её первый, единственный. Без меня она не сможет. Вот тут я и приеду. Прощенья попрошу, цветочки подарю, колечко подороже,— рассуждает Женя у меня на кухне после горячего секс-марафона.

А я слушаю и даже не удивляюсь: как был говном, так и остался. Всю жизнь Женя мечтал доказать родителям, что чего-то стоит. А пока всё никак не выходит. Все его начинания были с чьей-то подачи, собственную идею, ставшей чем-то, он так и не родил.

— И ты думаешь, она тебя простит? — подкалываю и чуть ли ядом не давлюсь. Я перед ним тут два часа ноги раздвигала, а он только и ждёт, как к жене вернуться.

— Куда она денется, — небрежно отзывается Женя, и меня кроет волной негодования.

Так цинично отзывается о моей дочке. Я хоть и сама та ещё мать, нечего взять, ни волкам отдать. Но блин. Козел он!

— О-о-о, и не мечтай! Я не позволю ей к тебе вернуться! — выплевываю зло. — Более того, я отпишу ей питерский филиал, хочешь ты этого или нет.

— Ты не охренела ли, солнышко? — вторит Женя тем же тоном.

— Раз ты хочешь её вернуть, отпишешь, никуда не денешься. Особенно если мы с тобой потонем.

— Не потонем, — лениво фыркает мужчина.

— Я бы ни была так уверена, — произношу и поворачиваю к нему свой ноут, где очередное письмо с жалобами на нашу фирму и график акций, стремящийся вниз.

— Может, пойдёшь на уступки Саше, чтобы у нас было время? — ошарашивает меня Женя. Ну да, не ему же предлагают перед живым трупом ноги раздвигать.

— Ага, беременная. С малышом-то куда мы?

Н-да. С ребенком надо что-то решать. А что? Кире он теперь не нужен.