Глава 15

Глава 15

Кира. Санкт-Петербург.

Дверь за Матвеем захлопывается тихо, но я всё равно воспринимаю этот звук как оглушающий выстрел.

Утыкаюсь лбом в сложенные на столе руки. Хочется завыть в голос.

Почему?! Почему это всё происходит со мной?! Почему Женя даже после расставания умудряется испортить мне жизнь?

И вдруг меня накрывает волна решительности. Матвей прав: надо было поставить точку в прошлых отношениях, прежде чем заводить новые.

Сама виновата, сама и исправлять буду.

Я встаю из-за стола и иду в кабинет. Пару щелчков мышки, десять минут, и заявление на развод отправлено. Звоню своему юристу и уточняю про наш с Женей брачный договор. Надо было, конечно, сначала об этом позаботиться, но что уж теперь.

— Смотри, — Марина, моя знакомая и юрист, которая составляла наш брачный договор, отвечает, чуть подумав: — Договор у вас был стандартный, насколько я помню. Его ещё тогда твой отец проверял.

— Да, это папа настоял на договоре, — подтверждаю. Через брешь внутреннего льда просачивается тепло к отцу. Он никогда никому не доверял на сто процентов.

Я бы об этом просто не подумала, так была влюблена в Женю. Да и ничего своего у меня тогда не было. Зарплата в маминой фирме и квартира с машиной, подаренные папой.

— Это он молодец! Сэкономит теперь нам кучу нервов. Всё, что было у супругов до брака, остаётся им после развода. Совместно нажитое у вас делится пополам. Всё, что получили в дар, переходит только дарополучателю. Детей вы не родили?

Вопрос болезненный, но Марина не в курсе ситуации, поэтому я только и отвечаю скупо:

— Нет.

— Тем проще, — цинично заявляет Марина. — Эти пункты тогда вообще не смотрим. Совместно нажитое есть? Квартира? Дом?

— Нет. Мы жили в Жениной квартире. Он купил её до свадьбы. Дома нет. По-моему, ничего совместного у нас и нет. Из крупного, — произношу с облегчением.

— Что с фирмой?

— Основная фирма Василисы и Жени. А я уже получила в собственность филиал. Он выведен из-под их управления как отдельное юрлицо.

— Пришли мне правоустанавливающие документы. Я посмотрю. Что мы ещё могли забыть? — Марина задумывается на пару секунд. — Подарки дорогие, предметы роскоши, может, картины, предметы искусства, подаренные вам обоим или тебе, супруг может потребовать обратно?

— Даже не знаю. Есть ювелирка, колье рубиновое, гарнитур с изумрудами. Дорогие, но не старинные, чтобы из-за них спор устраивать. Да и всё осталось в Жениной квартире, — спокойно говорю.

— Ты что, ничего не забрала?! — громко возмущается Марина.

— Папа забрал только то, что он мне дарил. Поэтому Женины подарки остались в него. Мне от него ничего не надо!

— Вот ещё! Подарочки не отдарочки! Побадаемся! Я одну дамочку знаю, она на бракоразводных делах собаку съела. У нее в кулуарах прозвище "Смерть мужьям". Если берется за дело, точно процентно выигрывает. Дорого берет за свои услуги, но оно того стоит.

— Ой, Марин. Я не хочу бодаться. Я просто хочу развестись, — устыло прозногу.

— Понятно. Это депрессия. Но я же твой юрист, — настаивает женщина. — Вот и буду защищать твои интересы. С фамилией что? Ты меняла?

— Нет, я на девичьей — Полякова.

— Вот и отлично! Меньше мороки. Значит, заявление ты подала? Тогда слушай: твои дальнейшие действия, — Марина всё диктует и диктует, я записываю, пытаясь сконцентрироваться на разговоре.

Кладу трубку и не могу сказать, что мне стало легче от принятого решения. Проблему с Матвеем мне только предстоит решить. Глупо всё так получилось.

Я сжимаю виски ладонями, голова гудит, отдавая тупой болью в глазницы. Только мигрени мне не хватало. Были у меня в подростковом возрасте пару раз приступы, да такие, что помереть хотелось. Никакие таблетки не помогали. Потом родители развелись, папа заболел, приступы и прошли. Организму, наверное, не до болезней было.

Беру телефон, кручу в руках, размышляя, не позвонить ли Матвею. Могу сказать, что подала на развод, но он уже не оценит, скорее всего. Надо дать ему время остыть.

Выпиваю таблетку и засыпаю тут же в кабинете на диванчике. Идти в спальню не хочу, спать одной в нашей кровати… Как быстро Матвей стал моим, а кровать нашей, я и не заметила. Всё убеждала себя, что у нас не отношения, а так, игра. Свобода блин.

Прокручивая в голове невеселые мысли, засыпаю, а просыпаюсь от ласкового поглаживания по лбу и волосам. Головная боль прошла, но организм не выспался, чувствую себя разбитой. Хочется стонать.

— Кира, девочка моя, пойдем в кровать, — раздается ласковый шепот. Я что, сплю? Нехотя открываю глаза и чуть не теряю дар речи.

Матвей сидит на корточках возле дивана.

— Ты мне снишься? — уточняю недоверчиво.

— Нет. Я всё обдумал и пришёл.

Мэт выпрямляется и бережно подхватывает меня на руки, я даже слова сказать не успеваю. Меня несут в спальню. Матвей усаживается на кровать, опираясь о спинку, но меня с рук не спускает, устраивает поудобнее. — Муж твой, БЫВШИЙ, да?

Я киваю. Чувствую, как напряжено тело мужчины. Он вроде успокоился, но внутри все равно бурлит.

Но я не хочу ссор и скандалов. Хочу просто дышать в его шею, ощущать его руки, чтобы он оградил меня от всего мира. Спас, защитил. Был рядом. Только он.

Матвей продолжает:

— Редкостный мудак. Меня с ним сравнивать не надо! По поводу свободных отношений: хватит, наигрались. Теперь у нас любовь-морковь и прочие радости. Всё по-настоящему!

Я во все глаза смотрю на Матвея. Взгляд серьезный, ни капельки смешинки.

— Твоего согласия не требуется, можешь не отвечать, — подытоживает он.

— Это ещё почему?! — возмущаюсь, но скорее для вида. Мне нравится, что Матвей принимает решения, что берет всю ответственность на себя. Хотя сдаваться на милость мужчины и растворяться в нем я больше не собираюсь. Просто от его настойчивости меня прет.

— Я тебе в прошлый раз уступил. Глупость про свободные отношения проглотил. А теперь уступать не буду, а ещё что-нибудь такое же глупое придумаешь, — Матвей поглаживает меня по волосам. Его тон становится тише, губы касаются моей макушки.

— Но про детей не глупость… — бормочу едва слышно. Это мы должны обсудить, нельзя просто задвинуть в сторону. Я напрягаюсь в ожидании ответа, опираюсь лбом о его плечо. Это успокаивает. Так уютно и надёжно. Хочется остаться в этом моменте как можно дольше.

Матвей отстраняется, чтобы заглянуть мне в глаза. Ласково убирает своими длинными грубоватыми пальцами прядку с моего лица.

— Не глупость. Но, Кира, любят женщину, а не инкубатор для ребёнка. Понимаешь?!

Матвей не разбрасывается словами про любовь, не клянётся быть верным до гроба, но его фразы про инкубатор хватает, чтобы я поверила.

Он рассказывает ещё что-то про врачей, обследования, ребенка из дома малютки. А я тихо плачу, уткнувшись лицом в его футболку.

Василиса

Сквозь туман в голове и боль в животе слышу какие-то голоса, пытаюсь понять и вникнуть, но смысл слов ускользает. Мне так хреново, хочется пить и чтобы эта адская боль прекратилась.

— Давай, милая, давай. Глазки открывай, — женский голос требует, а чья-то рука легонько хлопает меня по щекам. — Давай-давай. Не ленись. Приходи в себя. Сейчас рожать будем. А то девчонка твоя там совсем задохнётся. Воды-то отошли. Эй, слышишь меня? — голос уже не такой приветливый, а у меня нет сил даже огрызнуться. — Резать придется, а шрам останется. Не будешь ты потом такой красоткой.

Мне под нос суют вонючую дрянь, от которой я распахиваю глаза. Они тут же начинают шипать, я зажмуриваюсь и пытаюсь оттолкнуть руку с ваткой.

— Во-о-от. А то строит из себя спящую красавицу, — злобно хмыкает второй голос. Он совсем недоброжелательный, колючий.

Где я, чёрт возьми?! Почему со мной так разговаривают?! Узнаю кто, потом засужу!

Я разлепляю глаза и медленно обвожу взглядом палату. Справа от меня на стуле сидит пожилая женщина с отвратительно нарисованными бровями. Чуть поодаль стоит худая врач, держит в руках какие-то бумажки. Я лежу на кушетке с задранным до подбородка платьем, живот обмотан проводами и датчиками. Сбоку стоит аппарат УЗИ.

— Вы меня слышите, Василиса, понимаете? — спрашивает врач раздраженно.

В животе как будто кто-то включил мясорубку, все внутренности болят и выворачивает. Я стону от боли, но ни врачу, ни медсестре нет никакого дела.

Переждав вспышку боли, начинаю ругаться на медперсонал:

— Мне больно. Сделайте мне укол! Чего вы стоите! Куда меня привезли вообще?!

— Значит, пришли в себя, — кивает худая врачиха, никак не реагируя на мои требования. — Вы в районном роддоме. До перинатального центра, с которым вы заключили договор, вас не довезли. Врачи на скорой решили доставить в ближайший роддом. Вы были без сознания, когда отошли воды. Вы помните, что случилось?

Помню. Злые, бешеные глаза Жени и его пощёчина.

— Я упала и ударилась животом, — отвечаю.

Эту мразь я потом сама по стенке размажу.

— Сами упали? — занудно допытывается врач.

— Не помню, — огрызаюсь. Мне не до этого, я начинаю чувствовать, как усиливается боль в животе. — Мне больно, вы понимаете! Сделайте что-нибудь!

Не помню, чтобы было так же больно с Кирой.

И стоп! Мне же ещё рано рожать.

Ещё как минимум пять недель.

— Так что же ты хотела, милая? — удивляется медсестра. — Рожать всегда больно, это только ноги раздвигать в удовольствие.

Переживаю новую вспышку огненной боли, а эти изверги продолжают допрос как ни в чем не бывало.

— Роды какие? Аборты были? Хронические заболевания? Переливание крови? Операции? Травмы?

— Да вы издеваетесь! — кричу я от боли и от возмущения. — Всё в карте написано. Читать не умеете?!

— А вы не кричите. Сейчас вас в родзал поднимем, там хоть оборитесь. Стерилизацию будем делать? Возраст-то уже крайний для родов. Не молодуха, — хохотнула медсестра.

Я чуть не задыхаюсь от возмущения, как над ухом резко запищал аппарат, который я и не слышала до этого.

— Та-а-ак, — лицо врача становится собранным, она утыкается в монитор за моей головой, отцепляется датчик с живота и принимается им возюкать со всех сторон. — Бросайте, Мария Алексеевна, бумажки. И быстренько поднимаем. Показатели падают. И давайте на всякий случай неонатолога и реанимацию. Не нравится мне всё это.

Вокруг меня начинается суета, но боль усиливается, и я даже не могу встать с кушетки. Новое чувство, напоминающее страх, заполняет до самых краев. Меня перекладывают на каталку и везут по коридору, над головой мелькают огни ламп. В ушах стоит грохот металлических колёс по кафелю.

В родильном зале, куда меня привезли, уже суетятся люди. Меня перекладывают на кровать, с меня споро снимают одежду, опять лепят датчики на живот. Врачи все в масках, лиц не видно, но в воздухе висит напряжение. Мне хочется кричать, но слова застревают в горле.

Врач засовывает руку в меня, кажется, по самое плечо. Но тело так всё болит, что я только вздрагиваю.

Мужчина, а я и не увидела его сразу, подходит ближе, берет мою руку, прицепляет прищепку на палец.

— Капельницу. Согласие взяли? — говорит он кому-то.

Такое чувство, что меня нет. Все происходит как будто не со мной.

— Какое там, еле в чувство привели.

— Тогда действуем по протоколу. Сердцебиение у плода слабое. Попытаемся спасти. Реаниматологам сообщить. Но сама она не родит. Родовой деятельности никакой. Сколько безводный период? — он ещё что-то спрашивает, ему отвечают.

Я чувствую как качается надо мной потолок, пытаюсь зацепиться за край кровати пальцами. Меня что-то спрашивают, но я уже не соображаю.

Одна только мысль холодными щупальцами впивается в мозг: я могу потерять свою дочь. А ведь я даже полом ребенка не интересовалась, не пыталась придумать имя заранее. Не думала о ней, как о живом человечке, и вот она может умереть! Малышка, которая ни в чем не виновата.

Она еще может прожить жизнь, о которой мечтала я. Без грязи, забот.

Лучше пусть она живет, чем я.

— Нина! — хриплю из последних сил.

— Анестезиолога. Бригаду готовим. Кесарево срочно.

Руку больно прокалывает игла, сознание сужается до маленькой точки на потолке. Боль отступает. Я проваливаюсь в сон.

А снится мне наша старая халупа, в который я жила с матерью. Старые обои, оборванные со стен, паркет, который укладывали ещё бабушка с дедушкой. Под ним мыши проделали норы. Мелкие их боятся. Всюду пустые бутылки, грязь, раскиданные вещи. Я переступаю через лежащую на полу мать, в комнате под столом вижу Леську. Она синяя и холодная. Поодаль брат, укрыт одеялом с головой.

А снизу доносится музыка. Печальная, как будто кто-то плачет. Я рывком распахиваю дверь и бегу по ступенькам вниз. Кешкина квартира нараспашку, в коридоре никого. В большой комнате за пианино сидит Кешина мать и играет, не прикасаясь к клавишам. Музыка льётся сквозь её тело. Я зову Кешу, ищу его по комнатам, но нигде не нахожу.

Женщина оборачивается от пианино ко мне лицом. Я вижу её улыбку и белесые незрячие глаза.

Просыпаюсь в ужасе.

В палате полумрак. Пульс зашкаливает. Хочется пить. Я жива. А вот малышка?..

Страх заставляет меня дышать чаще, в ужасе мечусь по койке. Где моя девочка?!

Хочется кричать, но во рту какая-то трубка. Я не могу двигаться, тело как ватное. Прибор над головой противно пищит, сразу же вокруг меня поднимается суета. Мелькают лица и белые халаты. Но не успеваю ничего спросить про дочь: меня уносит в небытие.

Время проходит в тумане, дни ли, минуты, я не понимаю. Я пытаюсь ухватиться за реальность, но она проносится мимо. Утекает как сквозь пальцы песок. Никогда раньше глубоко не интересовалась философией, а теперь думаю, что это мне такое наказание отмерила судьба.

Я не в себе, однозначно.

Где я? В раю? Нет, меня там точно не ждут.

Но и на ад это место не похоже. Слишком гуманный. Здесь заботятся, хоть и очень грубо.

В голове вата.

Голос мой кричит, но это кричу не я. Мне что-то вкалывают. Я снова засыпаю.

В этот раз я просыпаюсь безо всяких снов. Шевелю пальцами, и они подчиняются! Значит, я жива и мне срочно нужно увидеть Нину!

На ощупь нахожу кнопку вызова медсестры, истерично вдавливаю её в стену.

— Иду я, иду, — раздается недовольное ворчание от дверей.

— Живее! — могла бы сама вскочила и побежала к дочке. Но знать бы, куда бежать.

— Женщина, потише! Здесь дети спят! — возмущается кто-то справа.

— Где моя дочь?! — ору, плевав на всех, когда сонная медсестра останавливается возле моей кровати.

Мне жизненно важно узнать, как Нина. Если она умерла, а я выжила, то всё просто не имеет смысла.

— Фа-ми-ли-я, — неспешно растягивает по слогам медсестра.

— Полякова, — торопливо отвечаю.

— Не помню. Надо посмотреть. И мамочка, не шумите, ладно? — пыхтит медсестра и, не дожидаясь моего ответа, уходит.

— Твою мать! — рычу.

— Слышь, ты, вобла, успокойся! — шипит уже кто-то с другой койки.

— Не могу! Я должна знать, жива моя дочь или нет!

— А-а-а, девки, так с нами та чеканутая, у которой силикон в сиськах лопнул. Ахаха! — шепотом ржёт тот же голос из темноты.

— Жива твоя дочка, но находится в реанимации уже три дня, — мягко говорит другой.

— Спасибо, — хрипло выдавливаю из себя.

— Тебя саму-то еле откачали, — фыркает гадкий голос из темноты.

— Полякова в реанимации, — отчитывается пришедшая медсестра.

— Я хочу её видеть!

— Завтра. Врач придёт, всё расскажет и покажет.

— Переведите меня в платную палату! — требую настойчиво.

— Не ночью же. Завтра всё. С заведующей всё решишь, — и медсестра захлопывает дверь.

У-у-ух я её достану завтра! Жалобу напишу во все инстанции.

И тут начинает кряхтеть чей-то ребенок, мамаша в раскорячку встает, приближается к кроватке. А моё сердце пропускает удар. Мне вдруг хочется подскочить, обнять его, прижать к себе. В груди больно покалывает. Но я вся перемотана бинтами. Что там говорили про силикон?

Но за одним ребенком начинает плакать второй, как раз той злыдни. Она встает, воркует что-то малышу, раздевает его, несёт мыть. У меня в груди растет ком, а глаза щипет. Мне срочно нужно сменить палату.

Порывисто встаю, только голова начинает кружиться, и меня ведет. Живот простреливает болью. Опираюсь на что-то, и оно с грохотом падает на стену. Начинают плакать другие дети. На меня ругаются, я с трудом нахожу дверь и вываливаюсь из палаты.

Медсестра на посту лениво поднимает глаза, мол, что нужно.

— Мне срочно нужно отдельную палату! — повторяю уже жалостливее.

— Сказано же: утром, — отрезает медсестра и опускает взгляд. Она там кроссворды разгадывает, когда у меня такое случилось.

— Ну пожалуйста! — прошу, почти умоляю. Сама не узнаю собственный голос. Никогда он таким не был. Но если представить, что нужно вернуться в тот орущий ад, где нет моего собственного ребенка… Нет, не смогу, даже под страхом смерти.

Медсестра что-то улавливает в моем взгляде и всё-таки соглашается. Помогает мне обустроиться в одиночной палате, где до моего появления царила мертвая тишина, бросает на прощание про оплату и уходит, оставив мою сумку. Хорошо, что хоть телефон с зарядкой и кошелек Женя додумался передать. Может, в сумке ещё что-то было, но пока я без сознания лежала, всё пропало. Спасибо, что карты не взяли и телефон не спёрли. Ставлю его на зарядку.

Полежав немного и переведя дыхание, по стеночке выхожу в коридор. Где-то же должна быть реанимация, где совсем одна лежит моя доченька. Сил идти нет, но если надо, то поползу. Но дальше поста с медсестрой пройти не получается. Меня возвращают в палату. Она ещё и угрожает уколом снотворного. Я из последних сил закрываю у неё перед носом дверь.

Сон не идет.

Я думаю о жизни, о том, как всё обернется.

Женек-то дерьмо, мне с ним всю жизнь не хочется провести. Встретить старость — ведь так говорят в моем возрасте, но точно не с ним. В тишине лучше.

Никому я свою Нину не отдам! Сама воспитаю. Она вырастет счастливой, не будет знать горя. С Кирой я была во всем плохой матерью, но теперь все будет по-другому.