Глава 16

Глава 16

Кира

Звонок отца заставляет меня отвлечься от дел, хотя всё как всегда горит и полыхает. Дедлайн, будь он неладен!

— Кирёш… я в Питере. Нужно увидеться… и срочно, — тяжело дыша, просит отец и закашливается.

— Освобожусь через полчаса. Встретимся где обычно, — обещаю, а сама лихорадочно придумываю, как бы выкрутиться. Нагло переваливаю большую часть дел на управляющего, оставшуюся — на Юлю. После инцидента на парковке я завалила её работой, чтобы ни о чем другом в рабочее время не думала.

Сказывается, конечно, ситуация с Женей, когда я не хотела видеть очевидных вещей. В отношении Матвея я себя стараюсь одергивать, нельзя же повесить на него чужие грехи, но выходит плохо. Не так-то легко поверить кому-то и довериться после такого предательства…

Почти выбегаю из офиса. Понимаю, что каждая встреча с папой может быть последней. Он сильно сдал, отказывается принимать лекарства. Он устал и не борется. Даже ради меня не хочет. Я говорила с его лечащим врачом, тот сказал, что сделать уже ничего нельзя. Опухоль не операбельна, она растет, вторичные тоже. Поэтому отказать в любой его просьбе я не могу. Потом у меня будет очень много времени для своих дел, а его уже не будет.

В нашем кафе отец уже сидит за нашим столом. Перед ним стоит типичный наш заказ: кофе и целая тарелка пирожных всех видов. Большую часть из них я не люблю, но отец очень хочет баловать меня, как маленькую, поэтому я подыгрываю ему в этом капризе.

— Я вот… подготовилс-ся, — довольно улыбается папа, насколько вообще это возможно с его выцветшей мимикой и постоянным кашлем.

— Ты как всегда, спасибо, — чмокаю его в щеку, сажусь.

Официантка ретируется, мы болтаем ни о чем. Папа даже шутит. В такие моменты проскакивает надежда, что может быть, обойдется, он справится с болезнью, а потом на миг его лицо перекашивает от боли. И я понимаю: лучше не будет.

— Кирёш… я хотел тебе сказать это лично... Ты же ни с кем московским, кроме меня и Стаса, не общаешься? — начинает отец с нажимом.

— Только с некоторыми менеджерами и партнерами. Если ты о родственниках, — показываю руками кавычки, — нет, не общаюсь.

— Это я… приложил руку… чтобы загубить дело твоей матери. Думаю… ты слышала, что фирма терпит… кризис. Скоро я… сделаю так, что она вообще… существовать перестанет.

Эта новость меня удивляет. Внутри ищу отголоски радости, что вот, обидчики будут отомщены, но во мне только грусть: как бы они ни страдали, мне веру в людей это не вернет. В справедливость — может быть. Только что мне с этой справедливостью делать? Сегодня есть, завтра нет.

— Зачем? — все же спрашиваю.

— Вася мне достаточно крови попила в своё время… не так я представлял свою жизнь… не так… — папа откашливается и продолжает: — я хотел её попугать и оставить в покое... Но как отец… я решил… отомстить ей за то, что она сделала. Как и этот выхухоль. Он не достоин… чтобы я называл его по имени.

— Спасибо, — только нахожусь с ответом я.

Хотя мне было бы сильно спокойнее, если бы я жила и ничего про них вообще не слышала. Отгородиться, вычеркнуть. Я не хочу радоваться чужим падениям. Хочу, чтобы меня только собственная жизнь интересовала.

— Твоя фирма не… пострадает. Стас обещал присмотреть… за тобой. А я оставлю достаточно денег… чтобы ты жила счастливо.

— Позволь мне тебя кое с кем познакомить, — вдруг говорю.

Сейчас чувствую жизненно необходимым познакомить Матвея и отца. Пока есть время.

Звоню Мэту в надежде, что он простит меня за то, что я его бужу после ночной смены. Он, конечно, бубнит недовольно, но выслушав суть дела, соглашается приехать через час. Не хорошо так, что я решила его знакомить с отцом без его согласия и предупреждения. Только делать нечего.

— Пап, я хочу тебя познакомить с человеком, который сделал мой мир лучше, — произношу с глупой улыбкой, когда вижу, что Мэт заходит в кафе.

Он подходит, такой красивый, широкоплечий. Уверенный в себе.

Взгляд отца меняется. Из усталого он резко становится серьезным, цепким. Он встает, протягивает руку, пристально рассматривая Матвея, оценивая.

— Рад знакомству. Знай, что я настолько влиятельный… человек, что достану тебя… если обидишь мою дочь… даже после смерти, — вместо лишних слов говорит отец.

Не помню, чтобы он был таким жестким с Женей.

Но Мэт не пасует.

— Я обещаю защищать её от всех проблем, — искренне говорит он и обнимает меня.

Папа довольно хмыкает.

В течении следующего часа Мэт рассказывает о себе, папа задает миллион вопросов, которые в конце концов его выматывают окончательно. Он совсем задыхается от кашля, и я решаю, что пора закончивать встречу.

— Он мне нравится, — с улыбкой говорит папа на прощание, обнимает меня, пожимает руку Мэту.

Его забирает личный водитель, а мы решаем прогуляться. Погода отличная, лето, тепло, никаких серых туч не предвидится.

Только к концу прогулки, уже будучи дома, я так гружусь о жизни и смерти, что не сразу понимаю, когда Мэт беззаботно произносит:

— Вообще жесткая смена была. Я чуть с крыши не сорвался, пока пытался отговорить психа, чтобы не прыгал.

— Ты… что? — я резко торможу в потоке своих мыслей.

— Всё в порядке, живой же, — Матвей беззаботно улыбается, как будто ничего не случилось.

Прикрыв глаза, перевариваю услышанное и то, каким тоном Матвей про это рассказывает.

— Но это же страшно.

Мэт мигом подбирается. Мы еще ни разу не говорили про его работу в таком ключе. Я скрывала беспокойство, пряча его за суетой будней. Ведь Матвей развелся как раз по этой причине с женой: она не смогла пережить его экстрим вечный.

— Что ты предлагаешь? — хмурится он, складывает руки на груди. Воздух электризуется мгновенно.

— Я не знаю… Но жизнь и без того не вечная, а ты так собой рискуешь!

— Кир… — предупреждающе хрипит Матвей.

— А что Кир? У меня отец вот-вот умрет, а ему едва сорок пять исполнилось! — начинаю заводиться, голос звенит от волнения. Я понимаю, что меня несёт, но успокоиться не получается.

— Никто не знает, когда его сразит болезнь или упадет кирпич на голову.

— И что, мне нужно жить и думать ежедневно о том, случится с тобой что-то или нет. С твоей профессией, с твоим стилем жизни… — я перехожу на крик, обхватываю себя руками.

— Кир…

Матвей стоит в стороне. Между нами всего лишь пять шагов, но они кажутся пропастью. Между нами тысячи километров непонимания. Как, вот как мне объяснить, что кроме Мэта у меня больше никого не останется? Что я буду делать, если он исчезнет? Как соберу себя из крошева эмоций в целое? Возможно ли это? Я не уверена.

— Мне нужно подумать об этом… всем, — обвожу пространство рукой. — Это всё слишком…

— Но ты не можешь запретить мне быть собой. Я не марионетка, которой можно управлять, дергать за ниточки. Я сознательно выбрал профессию. Я чувствую себя человеком, когда спасаю чью-то жизнь. Чувствую, что живу, понимаешь? — спокойно говорит Матвей, хотя он очень напряжен. Я уже довольно хорошо его знаю, вижу и сжатые дхв кулак ладони, спрятанные в карманы брюк, и напрягшуюся линию челюсти.

— Нет, не понимаю, — признаюсь честно.

— Кир, я хочу быть с тобой. Но я это я. Не изменюсь, не стану другим. Подумай, нужен ли тебе такой человек. Я понимаю, что тебе сейчас тяжело. Поэтому останусь, только решение тебе принять нужно будет.

Василиса

Обнять бы только мою девочку, прижать к груди. Вдохнуть этот ни с чем не сравнимый запах… Я помню, как пахла Кира, сладко, как печенье с молоком.

Я не замечаю, как уснула.

Меня будит всё та же медсестра.

— За отдельную палату надо заплатить сразу на трое суток вперед, — бодро рапортует она. — Сейчас капельницу принесу. Вот контейнер для анализов. Обход врачей до десяти. Гинеколог и хирург. Перевязка. Неонатолог подойдёт отдельно. Завтрак, обед, ужин по расписанию. В кассе можете оплатить дополнительное питание из кафетерия. Если выпишитесь раньше, то деньги за палату не возвращают.

После капельницы, даже не взглянув на завтрак, поползла искать реанимацию. К черту врачей, сама найду. В коридоре снуют врачи и медсестры, косяком идут мамочки, кто поодиночке, кто катит люльки с детьми. Кто-то в сопровождении медсестры с люлькой и кучей пакетов идёт к лифту, на выписку, наверное. Счастливые.

Пытаюсь слиться с потоком, тем более в больничной сорочке и застиранной халате, который мне выдали с утра, это нетрудно. Телефон и кошелек в кармане. Жаль, что нет налички, чтоб хоть нянечку какую-нибудь или санитарку подкупить.

До меня никому нет дела. Медсестры суетятся, врачи переходят из палаты в палату с картами, весами и какими-то приборами. То и дело туда-сюда снует медсестра с кейсом для анализов. Все при деле, все заняты.

Только как мне отыскать реанимацию в огромном здании? Выхожу из отделения и спускаюсь по лестнице на второй этаж. Судя по беременным женщинам, это дородовое отделение. Не повезло, но не уходить же теперь.

Нацепив на лицо выражение понаглее, иду на пост. И как на зло натыкаюсь на вредную медсестру в возрасте, как раз из тех, которым всё надо.

— Женщина, что вы здесь ходите?!

— Я ищу детскую реанимацию.

— Кто вас выпустил из отделения?! Я сейчас позвоню. В каком вы отделении?

На нас оглядываются женщины разной степени круглости, кто-то придерживает огромный живот, кто-то с менее выпирающими животами стоит в очередь с банками анализов.

— Не надо никуда звонить. Просто скажите мне, где детская реанимация, — я начинаю закипать, а на глаза наворачиваются слёзы.

Я знаю, что когда плачу, я жутко некрасивая. Но сейчас не получается держать лицо.

— Вас без врача туда всё равно не пустят, — она ни на минуту не сбавляет тон, и я понимаю, что мне тут помощи не дождаться.

Разворачиваюсь и ухожу, спасибо, что вслед никто не бежит.

Возвращаюсь на свой этаж и иду в палату. Каждый шаг даётся с трудом, ноет шов, болит спина.

— Полякова?! Анализы где? — в дверях палаты натыкаюсь на новую медсестру. — На кровь почему не подошли?! Что я за вами бегать должна?! Это кому надо, ваше здоровье?

— Про кровь мне никто не сказал. Куда идти? — меланхолично уточняю. Сил ругаться нет.

— На второй пост идите. Там вас ждут, а вы шатаетесь где-то. Вас что, не предупредили, что без сопровождения медсестры или врача из отделения выходить нельзя? Все передачки поднимут наверх, посещения строго по часам, — она продолжает меня вычитывать, пока сопровождает на пост.

Мне берут кровь, напоминают про анализы и велят идти в палату дождаться врачей. Но я не намерена никого ждать. Я хочу увидеть Нину! Чуть отдышавшись, я требую отвести меня к заведующей. Опыт скандалить мне пригодился, ко мне выходит женщина и, выслушав, отводит в реанимацию. Там к нам присоединяется неонатолог.

В огромной палате в ряд стоят большие прозрачные капсулы с проводами. Очень тихо, мерно жужжат лампы и приборы. Я иду вдоль кювезов, рассматривая малышей. В одних подгузниках, худенькие и маленькие, они лежат и вроде спят. Две медсестры зорко следят за каждым моим шагом. А я не понимаю, где моя Нина.

Оглядываюсь на неонатолога, она машет в сторону окна. Подхожу.

Внутри лежит совсем крохотная девочка. На ручке и ножке розовые бирки. На голове наклеен пластырь.

— Капельницу ставим в голову, — поясняет медсестра, которая так тихо подошла ближе, что я и не слышала. — Кушает плохо.

Нина худенькая, аж ребра видны. Никаких милых щёчек и пухлых ручек, как на фотографиях в Инстаграм. И кожа желтенькая, волос почти нет.

— И подгузники нужны, для недоношенных малышей, большую пачку принесите, — продолжает медсестра. — Носочки, шапочку, царапки.

— Я могу её взять? — прошу у врача, та кивает.

Медсестра ловко вынимает Нину из кювеза и на пеленаторе заворачивает в пледик, застиранный, со штампом роддома.

— Аккуратно, головку придерживайте.

Я наконец-то могу рассмотреть доченьку. Она не пахнет молоком, скорее лекарством. Сморщенные пальчики и закрытые глазки. И такая легенькая, невесомая.

— Все детки, когда под лампами лежат, вялые. Не переживайте.

А я не успела распереживаться, я смотрю на свою красавицу и не могу налюбоваться.

— Пока девочка спокойно спит, можно и поговорить. Роды были тяжёлыми. Долгий безводный период. Тугое двойное обвитие. Гипоксия. Механическая желтушка. Вес вы и сами видите. Гидроцефалия. Внутрижелудочкового кровоизлияния удалось избежать, мы контролируем это на УЗИ. Недоразвиты лёгкие, почки, но это и понятно, немного не досидела малышка в домике. Но в целом, прогноз благоприятный. Надеемся на сохранение умственных способностей, всё-таки компенсаторная функция у недоношенных детей намного выше доношенных. При положительной динамике через два дня переведем ребенка в педиатрическую больницу.

— А я?

— А вы домой. Ждать, пока врачи не будут уверены, что организм справился, что ликвор не скапливается, что нет угрозы кровоизлияния. Лёгкие должны дозреть, желтушка пройти. Пару недель точно проведет в больнице.

Врач говорит что-то ещё, а я только и пытаюсь протолкнуть воздух в лёгкие. Всё это так страшно, всё это не должно было произойти с моей доченькой. Это наказание за мою жизнь, но почему ей?!

— Очень жаль, конечно, что нет возможности наладить грудное вскармливание, — бьёт по больному врач, — но уж как есть. Теперь отдавайте девочку Наталье Сергеевна и пойдёмте в палату. Завтра вам ещё раз разрешат посещение.

Я неохотно передаю дочь медсестре.

— Только завтра? А вечером нельзя?

— Завтра, — меня уводят из палаты, даже обернутся не разрешают. — И запомните, в этой палате не плачут. Никогда. Какие бы диагнозы не были. Дети всё чувствуют. И не забудьте про подгузники и оплату палаты.

Я растерянно киваю, переваривая диагнозы. Чтобы отвлечься, иду оплачивать палату.

А в простых больницах все не так просто. Спустись вниз, поднимись, пройди три коридора. В общем, когда дошла до кассы, чуть не умерла от слабости. Последние пару метров шла, придерживаясь за стену.

— На счету недостаточно средств, — сообщает сурового вида кассирша, когда я провожу карточкой по терминалу.

— Как нет? Там еще сто тысяч на остатке было! — недоумеваю.

Достаю вторую карточку. Та же история.

Приходится прибегнуть к кредитке, а я этого ой как не люблю делать.

Возвращаюсь в палату расстроенная и очень злая.

Набираю Жене, но этот гаденыш пропускает три звонка прежде, чем взять трубку.

— Чего тебе? — бурчит он недовольно.

— Спасибо, и тебе не хворать, — ехидничаю. — Денег пришли, у меня какая-то ерунда с карточками.

— Не только у тебя, Вась. Сашка твой победил: арест наложен на все счета. Пришлось залезть к тебе, чтоб расплатиться с сотрудниками. Уйти, так сказать, красиво.

— Расплатился с сотрудниками?! А о своем ребенке ты подумал? — ору в трубку. — Она в реанимации! Нам наверняка понадобится дорогостоящее лечение.

— Откуда я знал, что ты, как и твоя дочь, не способна выносить ребенка? — вторит мне Женя.

Я просто скидываю звонок. Закипаю от злости, меня аж передергивает.

Врач, который пришел чуть позже, попался мне под горячую руку. Оказалось, что этот старик меня и оперировал. На мое настроение он не обратил никакого внимания, осмотрел швы, ощупал грудь. Стойкий мужик, я его зауважала.

— И зачем вы так себя уродовали?! Понаставляли всякой гадости в грудь, а теперь что? Мы же чистили ткани почти четыре часа. Мой вам совет: подавайте жалобу на клинику, где устанавливали импланты. И требуйте возмещение ущерба здоровью. Это ещё хорошо, что заражения крови удалось избежать, — он качает седой головой, чёркает что-то в карте. — Завтра ещё приду. Кровь надо посмотреть. Выздоравливайте.

Потом меня гоняют на УЗИ, гинеколог давит многострадальный живот. После обеда, к которому не притронулась, проваливаюсь в сон. А вечером с боем прорываюсь к Нине.

Вместе мы проводим не больше пятнадцати минут. Мое сердце разрывается, когда наступает время уходить.

Нину переводят в больницу на следующий день. Меня выписывают через три.

Заказала одежду и всё необходимое для дочки в интернет-магазине, потому что Женя так и не соизволил нас навестить. Выхожу из роддома через боковую дверь, как прокаженная какая-то. Все женщины с детьми в руках, а я с одной сумочкой.

Минут десять стою на улице и наблюдаю за радостью других. Всюду улыбки, букеты, шарики. Папашки, нежно и бережно прижимающие своих лялек к груди, уставшие, но довольные мамочки. Свихнувшиеся от радости бабушки-дедушки.

Дома начинаются серые бесцветные будни борьбы с реальностью.

Самое худшее подтвердилось: фирма банкрот, у нас ни осталось ни гроша. Из дома я съехала. Продала одну квартиру, чтобы быстро закрыть долги. Саша мудак продуманный, копал под нас основательно. И крысы в нашей фирме у него были прикормленные. И Стас помогал. Не один месяц он все это организовывал. Как мы с Женей это пропустили? Как дураки радовались успехам, корпоратив оплачивали, прибыль делили.

Но звонить Саше я не собираюсь ни при каких обстоятельствах. Впрочем, и Женю видеть не хочется. Пусть сначала докажет, что сможет нас с дочкой содержать, иначе я найду кого-нибудь побогаче.

Правда, вид у меня совсем не такой товарный, что раньше. Из-за операции моя грудь выглядит обвислой, но пушап всегда был моей любимой женской хитростью.

А вот длинный уродливый шрам на животе, намазанный зеленкой, еще надо придумать, как скрыть.

Только деньги брать откуда?

Кире не звоню. Пока мне нужно побыть наедине с собой. Каждый день езжу в больницу к Нине, провожу с ней по полчаса. Подружилась, а точнее подкупила одну медсестру, она мне отчитывается каждую смену о состоянии доченьки. Это помимо того, что я третирую врачей. Перечитала тонну информации в интернете. Страшно всё это и несправедливо!

Но я стараюсь не отчаиваться. Только вопрос денег становится с каждым днём всё острее.

Спустя неделю я все-таки открываю дверь Жене. Как раз позвонила моя осведомительница Тамара и сказал, что ходят разговоры среди врачей о выписки Нины на следующей неделе. Поэтому у меня хорошее настроение.

Женя влетает в квартиру, как разъяренный бык, и трясет передо мной какой-то бумажкой. Если бы так не мельтешил, я бы смогла что-то прочитать. Я уже немного понимаю в медицине, ведь документы Нины перечитываю день и ночь и выучила каждое слово. Кажется, то же самое я прислала и Жене, игнорируя все его причитания о том, как жить дальше.

— Ты знаешь, какая у меня группа крови? — не унимается Женя.

— Ну? — меланхолично интересуюсь я.

— Четвертая. А у тебя первая, ты говорила.

— Ну?

— Это не может быть мой ребенок, черт тебя дери! — орет Женя, а я все как сквозь вату слышу.

— Ну, тогда иди на хрен, — говорю с ухмылкой и глупо улыбаюсь.

Вот это жизнь, вот это она всё повернула! Какое гребаное облегчение, что не он отец!

Женя орет ещё несколько минут про то, что я шалава, швыряет мне в лицо листок, но промахивается. Потом наконец уходит, не дождавшись моей реакции.

Я вновь беру документы дочки.

У Нины, как и у Киры, первая группа крови. У меня тоже первая, у Жени четвертая. Нина априори не может быть его ребенком.

Подбираю с пола Женин листок. Неспешно разворачиваю бумагу со штампами медицинской организации. Много текста, но заключение предельно ясное и понятное: бесплоден.

Ай, правильно, нечего этот неудачный генматериал направо и налево раскидывать.

Кто же отец Нины?

Невесело ухмыляюсь своей догадке. Ведь кроме Жени, я была в тот период только с еще одним мужчиной…

Беру телефон, смотрю на него как на кирпич. Разбить бы, промолчать, но мне нужны деньги на дочь, на её реабилитацию, а значит, Саша должен знать и обеспечить своего ребёнка.

Красиво ты меня сделал, Саша.

Не думала, что когда-нибудь позвоню и скажу ему, что подарила ему дочь.

Номер набираю на память. Такие, как Саша, не меняют их столетиями. Экран высвечивает подпись, которой недавно охарактеризовала бывшего как “Говнюк”. Идут гудки.

Впервые в жизни чувствую себя побежденной, хотя нет. Ещё есть шанс выбить из Саши побольше. Не для себя. Для Нины. А может, зажить семьей. Нагулялись мы оба, пора успокоиться от бесконечной вражды.

— Алло? — раздается на том конце женский голос.

— Не поняла, — напрягаюсь машинально. Это что за кукла Барби на той линии?

— Ваш номер подписан как Василиса Игоревна, — уверенно говорит женщина на том конце провода. — Вы родственница?

— Жена, — угрожающе отвечаю.

— Тогда примите мои искренние соболезнования! Ваш супруг скончался полчаса назад.