Глава 17

Глава 17

Кира

Напряжение в отношениях с Матвеем преодолеть не удается. Мы вроде вместе, а вроде раздельно.

Я успокоиться не могу, принять ситуацию тоже. Только представляю, что с ним может что-то случиться, как меня в дрожь бросает.

— Просто попробуй сделать хоть что-нибудь из того, чем я занимаюсь. Может, так ты меня поймешь, — предложил он как-то.

Я отказалась. Ещё не хватало мне самой оказаться на грани. Я, наверное, ищу покоя, нуждаюсь в стабильности и совсем растеряла адреналиновый пыл. Даже скалолазание не вызывает больше ничего, кроме страха сорваться.

А тут еще позвонил папин юрист и сказал, что отец умер.

— Приедете на похороны? Вам все равно нужно быть на оглашении завещания. Я планирую сделать это на следующий день, если вы не против, — спрашивает юрист.

— Конечно, — соглашаюсь. — Как вам будет удобнее.

Хорошо, что Матвей в этот момент был рядом. Потому что я вдруг теряю силы и просто оседаю на пол.

— Что случилось? — он мгновенно оказывается возле меня.

— Папа умер.

Матвей обнимает меня так нежно, что мое сердце вконец разрывается от боли. Я рыдаю у него на плече очень долго.

На ближайшую неделю перекладываю всю работу на подчиненных, уезжаю в Москву. К похоронам всё готово, отец позаботился об этом. Но всё равно это время я бы не хотела вспоминать.

Мы с Матвеем живём в папином доме, где всё напоминает о моем детстве. Не самом счастливом, но какое уж есть.

Папа оставил мне прощальное письмо, написанное от руки. Я перечитала его сотни раз.

Похороны проживаю как в прострации. Какие-то люди говорят хорошие вещи об отце, уж не знаю, искренне или нет. Мне просто всё равно. Я смотрю на гроб и чувствую только пустоту внутри. К счастью, ни Женя, ни Василиса на похороны не явились.

А вот на следующий день встреча с ней была неминуема.

Мне все равно, кто сказал Василисе о смерти папы. Я не собираюсь ничего выяснять. Даже если отец ей что-то оставил, я не буду противиться. Сейчас я просто хочу уважить его последнюю волю, а дальше вернуться в Питер и больше никогда не вспоминать о Москве. Не вернусь в неё даже проездом.

На оглашение завещания я прихожу первой и занимаю место за столом рядом с юристом. Матвея попросила остаться в гостинице. Я бы не хотела вмешивать его в гнилые дела своих родственников.

Открывается дверь. Тихие неуверенные шаги, шорох, кто-то садится позади меня. Наверное, одна из папиных любовниц пришла попытать счастье. Несколько молодых женщин в черных платьях были на похоронах. Плакали и вытирали глаза платочками. Я завещание не читала, но знаю, что кое-что он оставил своему лучшему другу, коллегам, с которыми он прошёл через многое, дяде Стасу. Все эти люди тоже были на кладбище, как и полагается близким.

Уверенный стук каблуков по паркету раздается ожидаемо и в то же время неожиданно. Пришла. Я отмечаю это мысленно, но не оборачиваюсь. Не потому что боюсь, просто не хочу.

Василиса ко мне тоже не рвется. Садится не напротив, а где-то сзади, переговаривается с кем-то. Я за столом так и сижу одна, никто не пытается оспаривать мою значимость.

— Что же, начинаем, — произносит папин юрист и вскрывает при нас конверт.

Монотонным голосом он зачитывает завещание, начиная с малых сумм.

— И, как итог, все остальное имущество, движимое и недвижимое, достается его любимой дочери Кире Александровне.

Тишина становится монолитной. Позади меня печально вздыхают. Не получили ничего, видимо.

— Я хочу оспорить завещание! — спокойно и очень уверенно заявляет Василиса.

Закатываю глаза. Кто бы сомневался.

Юрист поднимает на неё взгляд.

— Это вряд ли. Завещание составлено и заверено по всем правилам, отменить его условия не представляется возможным. Но, если Кира Александровна не против, мы вас выслушаем.

Я безразлично киваю, мол, пусть говорит. Обнимаю себя руками, медленно выдыхаю. Мое спокойствие как мыльный пузырь. Неловкое движение — и оно лопнет. И кто знает, чем это закончится для Василисы.

— Дело в том, что у Саши есть ещё один ребенок, — смело высказывается она.

Даже не удивляюсь её предприимчивости. Как только на горизонте замаячили крупные суммы, она лихо подстроилась под ситуацию. Теперь будет выдавать Жениного ребенка за папиного.

— Это не делает его любимым, — пожимает плечами юрист.

— Проблема в том, что Саша просто не успел о ней узнать.

Чувствую, как холодеют ладони.

Есть ли предел ее подлости?

— Кирюш, ты можешь меня игнорировать, сколько хочешь, но у тебя теперь есть родная сестренка по имени Нина, — произносит в мою спину Василиса.

Мне стоит огромных усилий не обернуться. "Для меня она умерла, для меня её не существует", — повторяю, убеждая себя не нервничать. И зря я не взяла с собой Матвея, он бы придал мне сил. Когда он со мной, любые сложности кажутся мелочью.

— У вас недостаточно оснований для суда, чтобы чисто теоретически настаивать на эксгумации тела ради экспертизы, — спокойно вставляет юрист. — Тем более волеизъявление моего покойного клиента весьма ясно: даже если у него есть дети, всё достается только любимой дочери. Спор не уместен. Если на этом все, мы можем расходиться.

— Спасибо.

Я встаю. Оборачиваюсь.

Василиса сидит, скрестив руки на груди. Все такая же красивая, но определенно постаревшая лет на десять. Потускнела, хоть и попыталась прикрыться макияжем. Вызова во взгляде только, к удивлению, не замечаю. Только печальная улыбка и тоска, с которой она смотрит на меня не моргая.

Дядя Стас замирает в дверях, увидев нас.

— Твой отец оставил нас ни с чем, — спокойно произносит Вася. — Мне жаль, что он не узнал всего…

Я просто прохожу мимо. Мне всё равно. Это её проблемы, не мои. Я ничего не хочу знать, я ничего не хочу слышать!

— Кира, выслушай меня! — громче требует Василиса, но дядя Стас отгораживает её от меня, делая знак рукой охранникам.

Выхожу на улицу под жаркое солнце. У входа гуляет какая-то женщина с коляской. Внутри хнычет младенец. Я останавливаюсь.

— Это она? — спрашиваю у дяди Стаса.

Он кивает.

— Василиса всем растрещала, что не может оставить младенца на попечение няни, поэтому притащила её с собой. Играет на публику, — хмыкает он, а я впервые улавливаю в его голове нотки неприкрытого презрения по отношению к Василисе. — Зачем, если всё равно грудью не кормит?

— Ну, я не удивлена, — отзываюсь, не отводя взгляда от коляски.

Сейчас я уже не так полна решимости, когда слышу плач ребенка. Женщина покачивает коляску, пытаясь успокоить младенца. У неё ничего не выходит.

— Да нет, у нее силикон лопнул во время родов, начались осложнения, — продолжает дядя Стас, — еле откачали вроде. Но я детали не узнавал.

А ведь дядя Стас был столько лет не только конкурентом, но и другом Василисы. В итоге даже не поинтересовался её самочувствием. Хотела бы я быть циничной стервой, но не выходит. Мне жалко Василису, у которой даже друзья оказались такими же Иудами, как и она сама.

— Знаю только, что у нее материальные трудности. Квартиру продала и машину. Долгов-то много.

Это удар по самолюбию Василисы, она привыкла ни в чём себе не отказывать. Присматриваюсь внимательнее к детской коляске: не брендовая, самая обыкновенная, не особо качественная.

Малышка начинает плакать громче. При этом я знаю, что Василису не выпустят из здания, пока я не уйду. Здесь все-таки папины телохранители, они многое понимают без слов, да и дядя Стас всё контролирует.

Сжимаю крепче сумочку… и делаю шаг в сторону коляски. Кем бы ни был её отец, это моя сестра. Новый родной человек.

В ушах стучит пульс. Ладони вспотели.

Нянечка с коляской останавливается. Я тоже.

— Нинусь, ну не плачь, — воркует женщина, берет малышку на руки.

Белый чепчик, розовое личико, белый с розовым комбинезон. Слишком маленькая для своего возраста. Беззащитная. В руках женщины кажется совсем крошечной.

Я резко отворачиваюсь.

— Машину мне, быстро, — цежу ближайшему охраннику.

— Сами поведете? — на всякий случай уточняет он.

— Нет.

Сразу же передо мной останавливается папина последняя игрушка — черный Ролс Ройс, на котором он меня подвозил пару раз. Охранник открывает передо мной дверь, я сажусь внутрь.

Сквозь затемненное стекло вижу, как из здания выходит Василиса и, не глядя на роскошные машины, бежит к малышке.

Решение, необдуманное и глупое, приходит само собой. Я должна увидеть этот бесполезный кусок дерьма и заставить его позаботиться о ребёнке. Василиса вряд ли имеет достаточно средств на содержание дочки. И по одежде ребенка не видно, чтоб Женя вложился.

— Куда едем, Кира Александровна? — спрашивает водитель. Рядом с ним спереди сидит еще один охранник.

Называю адрес квартиры, в которой жила с бывшим мужем. Не думала, что когда-нибудь сюда вернусь. Даже не так: я была уверена, что никогда, ни за какие коврижки не переступлю порог этой квартиры и не увижу Женю.

Как и обещала Марина, развели нас быстро и безо всякой нервотрёпки. Бывший ни на что не претендовал, не оспаривал моего заявления, более того, он даже не явился в суд. Я не жаждала его видеть, поэтому специально не интересовалась причинами отсутствия. От дяди Стаса слышала, что Василисе с Женей не до меня из-за проблем с фирмой, но без подробностей. Папа поступил, как посчитал нужным, всё остальное меня не касается.

Звоню Жене, но он не берет трубку. Один раз, другой, третий. Бесполезно.

Потом вообще “Телефон абонента выключен или находится вне зоне действия сети”. Не факт, что он дома. Я даже не уверена, что он живёт здесь. Но я должна хоть что-то сделать.

Дежавю накатывает, когда вхожу в подъезд. Мне улыбается все та же женщина-консьержка. По дороге встречается тот самый громкий раскормленный ротвейлер с третьего этажа. Привычно здороваются соседи.

Только ключей от бывшей квартиры у меня нет. Я их выкинула в том же привокзальном туалете, где и обручальное кольцо.

Звоню в дверь, довольно долго жду, когда наконец-то щелкает замок.

— А, это ты, — как-то странно равнодушно произносит Женя и уходит на кухню.

Втягиваю носом воздух: затхлый запах и вонь перегара!

— Нам нужно поговорить, — заявляю ему в спину.

Он даже не оборачивается, равнодушно бросает через плечо:

— Тогда идем.

Я следую за ним, охранники за мной.

На кухонном столе батарея пустых бутылок, в раковине гора немытой посуды, всюду мусор, объедки. Для полноты картины не хватает только тараканов.

Женя заваливается на стул. Задевает ногой бутылку, она с грохотом катится по плитке к моим ногам. Стою и рассматриваю мужчину напротив. Одутловатое лицо, мешки под глазами, грязные волосы и щетина. На некогда чистой футболке пятно от красного соуса. Вид у него отвратительный.

— Это ещё что значит? У тебя ребёнок родился. Хоть фирма и разорена, это не повод валяться тут, как кусок…

— Что, детка, почувствовала себя богатой? — перебивает меня Женя. Впрочем, свойственной ему искры нет. Он убийственно спокоен.

— Причем здесь это. Женя, вставай! Ты хоть дочь свою видел? — повышаю голос.

— Это не мой ребёнок, детка, — невесело хмыкает Женя и перебирает на столе стаканы с остатками напитков. Найдя один наполовину полный, он делает смачный глоток.

— Да ну? — удивляюсь, не скрывая своего скепсиса. Уж я-то уверена, что Василиса родила от Жени. А он придумал способ, как увильнуть от ответственности?

Муж поднимает на меня злые глаза как у затравленного волка. Но позади меня сплошной стеной стоят два охранника. Пьяный бывший даже если попробует, ничего мне не сделает. Они его быстро скрутят. Это придает мне уверенности.

— Хочешь прикол, детка? Тогда посмотри во-о-он ту папку, — бывший кивает на стопку каких-то бумаг на подоконнике и допивает остатки жидкости из стакана.

Осторожно подхожу к окну, беру бумаги. Сверху лист с печатью медицинского центра. Пробегаюсь глазами, выхватывая многочисленные термины, ничего не понимаю и вчитываюсь внимательнее.

От неожиданности опираюсь о стену и перечитываю диагноз: бесплоден.

Наверняка, побледневшая, оборачиваюсь к Жене. Один из охранников дергается ко мне, но я останавливаю его жестом руки.

— Это п-п-правда? — голос не слушается.

Меня бросает то в жар, то в холод.

— Да. Прикинь, я не могу иметь детей, — и пьяно ржет.

Меня окатывает огнем. Внутренности выворачивает от сумасшедшей смеси всех возможных чувств. Недоверие, гнев, нет, самая настоящая ярость, боль и надежда.

Резко преодолеваю между нами расстояние и с чувством влепляю Жене пощечину.

Чёрт побери, какое облегчение! И даже удовольствие! Женя всегда хотел большую семью, детей и обязательно хотя бы одного сына, чтоб наследник был, продолжатель его рода. А вот некому продолжать теперь. Так то!

Окидываю взглядом убогое пиршество и самого Женю. Злорадствовать не хочется: он просто получил по заслугам. Направляюсь на выход, охранники за мной.

Неожиданно проворно Женя кидается мне наперерез, падает на колени и обхватывает мои ноги руками.

— Кира, Кирочка, детка, — причитает коленопреклоненный бывший муж.

Я пытаюсь отцепить его от себя, но он принимается плакать, размазывая слёзы по моей юбке. Что-то бормочет про прощение, но я не слушаю, на меня накатывает приступ смеха, сквозь который я даю отмашку охранникам. Они оттаскивают Женю на кухню и вразумляют насчёт верного поведения в отношении меня. Что именно они делают, не интересуюсь, но вроде не бьют.

Мой истеричный смех проходит так же быстро, как и начался. В такси в папин дом еду чуть не плача. С порога рассказываю Матвею про завещание, про Женю, про сестру Нину. Он слушает меня, усадив на колени в кресле, обхватив руками. Злится, что я поехала к Жене одна, соглашается, что надо выделить денег на сестрёнку. Вытирает мои слезы, утешает.

На завтра у нас билеты домой…

И сама уже понимаю, что Питер мне стал родным. И квартира в доме с высокими потолками уже почти своя.

Папина смерть оборвала последнюю связь с Москвой.