Глава 8

Глава 8

— Мама?!

Я вижу её темно-каштановые волосы, прилипшие к голым плечам. Раскрасневшееся от возбуждения лицо. Голая грудь и кругленький живот.

— Кирюша? — опешивает мама.

Самое глупое, о чем я могу думать в этот момент: «Не самая удачная поза для секса с беременной”.

Мама отталкивает Женю, шарит руками по дивану в поисках одежды. Но её и Женины вещи разбросаны по полу, даже у меня под ногами ярким пятном выделяется мамин кружевной бюстгальтер.

Муж оборачивается ко мне лицом и молчит. Грудная клетка вздымается от быстрого дыхания, он напряжен.

Я отворачиваюсь. Меня тошнит в буквальном смысле слова от увиденной картины.

По пути в ванную замечаю приоткрытую дверь в детскую комнату, где пару дней назад Женя поклеил выбранные мною обои. Тошнота мгновенно отступает. Что-то в мозгу переключается, резко снижается градус эмоций, словно рычаг громкости скрутили. Я больше не чувствую горечи во рту, холода в груди. Медленно каменею, чтобы не чувствовать боли, разъедающей душу. Глаза жгут непролитые слезы, но и заплакать не получается.

Я толкаю дверь в детскую и захожу внутрь, запираюсь на замок.

Слышу, как из коридора доносятся до боли родные и ненавистные голоса: «Кирюша!», «Детка!», но не реагирую, рассматриваю зайчиков на обоях. Чёртовы зайчики! Такие милые, в одежках, с игрушками или корзинками в лапках, с умильными мордочками. Теперь я точно знаю: я ненавижу зайчиков!

Кто-то, наверное Женя, барабанит в дверь, резко дёргается ручка. Но и это я отмечаю краем сознания. Всю меня поглощает черная воронка боли и гнева.

Я не понимаю зачем, но открываю комод, смотрю на аккуратные стопки боди, штанишек и кофточек. Оно теперь ни к чему. Нет больше семьи, не будет моего малыша!

Никого не будет!

Я с остервенением принимаюсь вышвыривать из комода вещи. Распашонки, яркие пинетки, ползунки, мягкие комбинезоны летят на пол, мне под ноги. Но этого недостаточно. Мне нужно разрушить ещё что-нибудь! Хочу уничтожить следы прошлого счастья, навеки забыть, вычеркнуть из памяти! Сгребаю плед с кровати и выкидываю матрас из люльки, срываю тонкий тюлевый палантин.

И это тоже не дает мне облегчения. Подхожу к стене и с остервенением ищу край обойного полотна, чтобы подцепить и дёрнуть. Плотная бумага не хочет отрываться от стены, неохотно рвется на кусочки, но я продолжаю этот акт вандализма, разрывая зайчиков на мелкие клочки. Наконец, мне удается поддеть край обоев, и я с мстительным удовольствием срываю огромное полотно практически от пола до потолка, швыряю бумагу на пол и двигаю от стены комод. Он мешает мне крушить комнату, выплескивать боль.

Пара вышитых мною картинок, оформленных в рамки со стеклом, слетают и разбиваются. Мне вроде и жалко, но как будто фоново, не сильно и не по-настоящему. Я вышивала их ещё когда не было наших походов по врачам и бесконечных попыток забеременеть. Когда тихо лелеяли в душе мечту о малыше.

Интересно, а Женя уже тогда с мамой …? Когда всё это у них началось?

Из коридора слышу крики, дверь содрогается под ударами. Но мне всё равно. Я смотрю на куски бумаги, на раскиданные вещи и осколки. Меня вроде отпускает, мне как будто становится легче, только пульс шумит в ушах слишком громко.

Дверь распахивается, с грохотом ударяясь о стену. Видимо, Жене пришлось приложить усилия, чтобы её выломать.

Мама, лохматая, но одетая, и Женя в одних только джинсах стоят на пороге комнаты, не решаясь ко мне подойти. Наверное, представили, что могу сделать с ними в таком состоянии.

— Кир, — начинает Женя, и я понимаю, что спасительная для моей психики передышка подходит к концу. А выжить мне надо любой ценой.

Я, не слушая маму, грубо отталкиваю её с прохода, Женя, на удивление, убирается сам. Хватаю сумку с тумбочки и выскакиваю за дверь.

— Кирюша, стой! — кричит мама.

— Стоять? — я резко торможу, смотрю на ее широко распахнутые глаза. — Зачем?

Женя делает шаг ко мне.

— Не смей приближаться! — гаркаю. Муж замирает.

— Мне больше ничего от тебя не надо, мамочка. Ни твоей любви, ни… — я вдыхаю полную грудь воздуха, чтобы озвучить новую реальность, — …ни вашего ребенка.

Оборачиваюсь и ухожу.

— Я не хотела, чтобы оно получилось вот так… — мамины слова тонут в холодных стенах подъезда.

Гребаный десятый этаж! Ждать лифт не хочу, бегу вниз по черной лестнице, уже не сдерживая слёз. Выскакиваю на улицу и бегу, бегу, не разбирая дороги. Когда колющая боль в боку не даёт дышать, а лёгкие горят от нехватки кислорода, я останавливаюсь в каком-то дворе. Обессиленно присаживаюсь на детской площадке на скамейку и просто пялюсь в одну точку, пытаясь отдышаться.

Телефон в сумке разрывается мелодией, ни на миг не замолкая. Я не отвечаю.

Вокруг солнце, всё в цвету, зелень листвы бьёт по глазам. Счастье как оно есть. Весна.

Меня начинает трясти в ознобе и подташнивать. Хочется пить и умереть. Умереть больше. Лучше прямо сейчас, в идеале — до того, как увидела мерзость этого мира.

Достаю из сумки телефон и равнодушно отправляю мамин и Женин номера в чёрный список, проверяю кошелек, кредитку, ключи. Всё это механически и бездумно. Я совсем не понимаю, что мне делать.

Не знаю, сколько я так сижу, но постепенно на площадку начинают приходить мамы с совсем малышами в колясках и детьми постарше. Наверное, закончился детский сон и настало время прогулок.

Яркий золотистый мячик прилетает ко мне под ноги. За ним подбегает маленький мальчик. Боязливо подходит и останавливается в паре шагов, оборачивается на маму. Она, улыбаясь, кивает ему и говорит:

— Попроси тетю, она тебе подаст мячик.

Но мальчик, насупившись, молчит, переминается с ноги на ногу. Я наклоняюсь, беру мяч и протягиваю ребёнку. Пытаюсь улыбнуться, но выходит плохо.

— Надо сказать «спасибо», — ласково учит мама сына, беря его за руку и уводя назад на площадку.

Наверное, и мне надо сказать спасибо судьбе за преподнесенный урок. Но пока я не могу.

Вызываю такси и еду на вокзал. Два часа в зале ожидания, и я уже сижу в поезде по дороге в Питер.

Надеюсь, город на Неве, ты залечишь мои раны. А лучше — сожжешь мою душу.

В поезде сижу возле окна и смотрю, как за стеклом мелькают в сумерках столбы, деревья и станции. Меня будто придавило каменной плитой. Каждый вздох стоит колоссальных усилий. Мой розовый мир, в котором черным пятном стал развод родителей, сейчас серым крошевом валяется у моих ног. Я думала, у меня есть всё, но как оказалось, у меня нет ничего.

Слёзы тихонько текут по щекам. Но от этого не становится легче. Наоборот, я только злюсь, что позволила считать этих людей родными; я злюсь на них из-за того, что мне сейчас невероятно плохо. Такое просто не описать словами.

Сбоку от меня сидит молодая девушка, которая с самой Москвы снимает стримы, делает фото и постоянно болтает с подписчиками. Но даже она в итоге обращает на меня внимание. Откладывает телефон, протягивает мне салфетки и беспардонно влезает в мой горестный мир:

— У тебя кто-то умер?

И меня даже не коробит, что незнакомка сразу перешла на «ты».

— Да, — отвечаю, не задумываясь.

— Жалко, конечно. Но ты-то жива! Надо эту жизнь прожить ярко! — назидательно вещает девица, но я не очень понимаю, что она имеет ввиду. Скорее всего, заученно выдает фразы с какого-нибудь тренинга личностного роста или очередного марафона инфоцыганки.

Но тем не менее что-то во мне отзывается на эту идею. Моя израненная психика немедленно принимается обрабатывать полученную информацию, чтобы выдать нездоровую реакцию.

Меня охватывает нездоровое возбуждение. Я точно знаю, что теперь нужно делать.

— А ты не знаешь, где в Питере самый лучший клуб? — слёзы перестают течь, я хаотично начинаю думать, как мне отвлечься.

— Конечно знаю! И даже могу тебя провести! — она смотрит на часы и о чем-то усиленно думает. — Тогда махнём сразу с вокзала.

Потом до самого Питера она опять болтает по телефону, записывает голосовые и шлёт кому-то сообщения, договаривается, что-то решает, у кого-то требует денег. Меня её активная деятельность не раздражает, проходит как будто фоном, отвлекая от тягостных мыслей. Даже умиляет, что жизнь продолжается вот так просто.

Моя попутчица оказалась человеком слова и, выйдя из вокзала, мы направляемся к стоянке такси. Полчаса езды, и мы выходим возле двухэтажного здания. Музыка гремит так, что вибрирует под ногами.

На входе охрана: квадратные мужики в деловых костюмах с гарнитурой в ушах и металлоискателями в руках. Полина, так представилась моя новая знакомая, уверенно тянет меня ко входу, предъявляя два пригласительных. Откуда они у нее, даже не задумываюсь спросить. Мужчина из охраны сканирует нас взглядом и просит показать сумочки.

Мне кажется, что сейчас он меня не пропустит внутрь. Мое опухшее от слёз лицо хоть и припудрено, но не соответствует развязному духу ночного клуба.

Но бегло осмотрев содержимое сумок, мужчина нас пропускает, одарив меня нечитаемым взглядом.

— Хозяин клуба помешан на безопасности, — поясняет Полина. — На верхний этаж нас не пустят. Туда особенное приглашение нужно. Только для своих. Но тебе и здесь хватит оттянуться. В баре рекомендую коктейль "Боярыня" и "БарСук". Ну, хорошо тебе отдохнуть. Я к своим, — девушка машет мне на прощанье рукой и скрывается среди танцующей в экстазе толпы.

Я, оставшись одна, оглядываюсь и неожиданно понимаю, что совершенно зря сюда пришла. Одна, никого не зная. Музыка оглушает. Я таких местах была в далекой юности. Забыла, как оно и что. А ведь я танцевать когда-то очень любила.

Но уходить не хочется, да и некуда. Не в пустую же квартиру идти, оплакивать свой рухнувший брак и неудавшуюся жизнь.

Пошло оно все!

В Питере — пить, в конце концов!

За барной стойкой оказывается многолюдно. Музыка бьёт по ушам, чтобы сделать заказ, мне приходится громко кричать.

— Да ты знаешь толк в отдыхе! Да, крошка? — сидящий рядом мужчина с уважением присвистывает и окатывает меня долгим и липким взглядом, когда я озвучиваю названия коктейлей. Решила последовать совету Полины.

Запоздало мелькает здравая мысль, что неплохо было бы сначала узнать состав. Но уже поздно: симпатичный бармен ставит передо мной высокий бокал с кислотно-розовой жидкостью.

— "Боярыня", — озвучивает парень и, улыбнувшись мне по-дружески, принимается смешивать следующий коктейль.

Мужчина сбоку разворачивается ко мне всем корпусом. Его внимание напрягает. Хотя он внешне ничего так: темноволосый, не урод, спортивного телосложения, одет в дорогую одежду и держится уверенно. Но его откровенно раздевающий взгляд отталкивает. Такие, как он, охотятся на глупых дурочек, которые поведутся на внешний лоск и деньги.

Ха-ха, я ведь тоже глупая дурочка, но совсем в другой сфере.

Взгляд мужчины темнеет. Он, видимо, в красках представляет, что бы со мной сделал.

Я уже и не помню, когда была в такой ситуации в последний раз, слишком давно замужем.

Не к месту вспоминаю искренне-восторженный взгляд итальянца на экскурсии. Он тоже был говорящим, но без пошлости.

Берусь за бокал и отпиваю залпом треть. Очумело распахнув глаза, пытаюсь отдышаться и смотрю на посмеющегося бармена.

— Тот, кто посоветовал вам «Боярыню», или шутник, или решил, что вам стоит расслабиться по полной, — кричит мне на ухо парниша. — «БарСук» будем пробовать?

Гулять, так гулять! — решаю и киваю головой.

Мужик пытается познакомится, активно сыпет комплиментами, пододвигается вплотную. Я игнорирую его подкаты в надежде, что ему надоест и он пойдёт искать кого-нибудь посговорчивее.

После второго коктейля меня ощутимо ведёт, тем более, что я пью на голодный желудок. В голове становится пусто, только басы в этой пустоте отбивают ритм. Меня тянет танцевать, но в то же время сказывается усталость. Мужик настойчиво приглашает на танцпол. Мне становится так лень отбиваться, что я почти соглашаюсь.

Но его похабные руки на моей талии приводят в чувство поплывший мозг, включается сирена, вопящая об опасности.

Парнишка-бармен правильно понимает моё состояние.

— Попросить охрану вызвать такси? — перегибается он через стойку, чтобы прокричать вопрос на ухо. Даже не знаю, почему вдруг ему появилось дело до какой-то несчастной девушки, но я ему по-настоящему благодарна.

— Да.

Мужик, имени которого я так и не запомнила или даже не расслышала, не доволен нашей беседой с барменом. Пытается мне что-то сказать про отель и отличную ночь, но при появлении охраны отходит прочь с недовольным выражением лица.

Такой же квадратный мужчина в костюме, как и на входе, сопровождает меня на выход, вызывает такси и молча кивает на мои многословные извинения и благодарности.

— Развод мостов не желаете посмотреть? — с акцентом интересуется подъехавший таксист, улыбающийся во все тридцать два золотых зуба. Наверное, он недавно переехал в Питер и теперь нарадоваться не может.

Я отрицательно машу головой. Ничего я не желаю.

— Зря. Такая красота, — восхищается мужчина, как будто его комментарий разбудит во мне желание любоваться чем-то.

Ага, красиво разводятся только мосты!

За окном белые ночи. Время любви…

К чёрту эту любовь!