Глава 42. Она

— Красивый букет, мама. Кто подарил?

— Да кто-кто… Отец твой, конечно же, — улыбается. — Других кавалеров нет.

— Так уж и нет? — спрашиваю я. — Не ты ли хвасталась, что соседка тебя со своим старшим братом познакомить хочет? Вы вроде бы собирались вместе в кинозал.

Мама все еще нуждается во внимательном и тщательном уходе, но уже хорошо говорит и даже ходит понемногу, с поддержкой, разумеется. Если учесть, за какой короткий срок прошли такие изменения, можно сказать, что случилось чудо. Всего несколько месяцев и лежачий человек, которому прогнозировали остаться бревном, уже ходит…

Я за нее рада. Мама, все-таки.

Плюс в последнее время мы больше общаемся.

Гораздо больше и ближе, чем раньше.

Именно сейчас, когда я отпустила все ожидания и поняла, что от обид никому легче не станет, у нас начало складываться более доверительное общение. Прошлое не изменить, есть возможность действовать в настоящем и повлиять на будущее, чем я и собираюсь заниматься в своей жизни.

— Смотрела я на этого брата. Шестьдесят пять лет ему, на одно ухо глуховат, совсем старик. Что же я… совсем… — качает головой.

Придерживаю при себе, что отец, к слову, выглядит сейчас так, будто ему лет семьдесят, не меньше! Совсем один остался, сдал, однако же не прекращает попыток свести общение с мамой, а та, хоть и воротит нос, но принимает от него цветы и даже разговаривает с ним. Если они снова сойдутся… Впрочем, плевать.

— Есть и другие, не так ли?

— Есть, конечно, — соглашается. — А что насчет тебя?

— Что насчет меня? Все хорошо.

— Как с Давидом продвигается? — уточняет она. — Вы все еще только родители Марка, и в жизни есть и другие мужчины? Или… есть надежда на то, что вы снова будете вместе?

Посмотрите-ка, мама вернула мне мои же слова об отце. Может быть, считает, что это не мое дело, и они разберутся сами? Да ради бога, как говорится… Вот только кое о чем забыть сложно, а о некоторых вещах и поступках вообще забывать не стоит. Предавший однажды, предаст еще не раз. Это точно про отца. Ведь до последнего следовал интересам Киры… Выделял ее больше всех, жил ее желаниями и потакал во всем.

— Ты подумай, — говорит мама. — Второй шанс выпадает не всем. Иногда может быть слишком поздно, а такие чувства… Плюс ребеночек… Ясно же, что в любви он был послан вам. Неужели вы все это растеряли? Подумай! — говорит снова. — Не то останешься на старость лет… Одна! Как я… — вздыхает.

— Как ты я точно не стану, — отрезаю. — У нас ситуации разные. Не сравнивай. Кто виноват, что ты выбрала жить чужим умом…

Мама посерела в лице, начала беспокойно перебирать клубки для вязания в корзинке, лежащей у нее на коленях.

— Я думала, ты простила, — наконец, выдавливает она, все так же не отрывая взгляд от разноцветных клубков.

— Просто живу дальше. И, знаешь, я на вашем с отцом примере поняла, что такое золотая середина с детьми. Ты отвернулась от дочери, а отец… своей дочери позволил едва ли не загубить всех, кто был ей не мил. Это две крайности, которых точно надо избегать. Я точно знаю, что не буду бросать в беде своих детишек.

Мама всхлипывает, плача. Что-то сказать пытается, но речь неразборчивая. Запоздалое, очень запоздалое сожаление и извинения находят адресата даже спустя несколько лет. Актуально ли раскаяние или для него тоже бывает поздно? Я точно не знаю, но если бы не эти испытания… Кто знает, какими бы мы стали? Все мы…

— Не расстраивайся понапрасну, и хорошенько подумай, стоит ли общаться с отцом. Он активно поддерживал ту, которая желала смерти… всем нам. Это едва не стоило жизни тебе самой, Давиду…

При упоминании Давида мое сердце сбивается с привычного ритма. Вчера мы гуляли все вместе, в парке. Он пошел на поправку и уже передвигается на костылях. По словам врачей, через два-три месяца при таком же темпе восстановления он сможет обходиться без дополнительной поддержки. Бегать, конечно, рановато, и я вижу, как Давиду хочется принять активное участие во всех наших играх с Марком. Но для него это — непозволительная роскошь, от чего иногда его настроение скачет, как мячик. То вверх, то вниз… Еще он не любит, когда я невольно тянусь ему помочь.

В памяти свежи воспоминания о поцелуе, который сорвался в самый последний миг. Появился Марк и активно влез между нами, потянул меня за собой. Давид отвел взгляд в сторону.

Злюсь на него и негодую: то преследовал меня и не давал проходу, то мнется в стороне и делает вид, будто ничего не хочет! А сам… смотрит исподтишка так, что дышать трудно становится!

И, может быть, мама права: какие другие, когда нами с Давидом пройдено так много сложного и горестного, и радостного…

Кстати, о нем. Сегодня мы договорились встретиться…

— Ладно, мам, я побежала, — целую ее в щеку, которая еще солоновата от слез.

Она обнимает меня за шею и тихо говорит:

— Я совершила самое ужасное преступление, за которое даже саму себя простить не получается. И все-таки надеюсь, что удастся… хотя бы немного загладить вину… — снова плачет.

— Глупо сейчас обижаться. Зла я не держу.

Мне кажется, жизнь по местам все расставила. Впереди еще сложное и длительное восстановление и понимание, что многое было упущено из того, что уже не вернуть.

— Давид тебя любит, — говорит она. — Я видела, каким он был с тобой и каким стал… с Кирой. Это были два разных человека. Ты пробуждаешь в нем только хорошее. Дай шанс… Даже не ему, но себе.

— Ох, мама… Еще бы он сам себе дал шанс, а то у него такой вид, будто ему уже не нужны никакие шансы! — говорю с досадой.

— Ты стала очень закрытой… И глядя на тебя сейчс, сложно сказать, о чем ты думаешь. Может быть, поэтому Давид осторожничает. Не хочет навязываться сейчас, когда сам в непростом положении… — говорит, добавив. — Это со мной поделилась соображениями его мать.

— Вы общаетесь? — удивлена. — Раньше как-то не складывалось.

— Как ни странно, но оказалось, что у нас, пусть по-разному, но была как будто слепота… И вот к чему это привело. Теперь сложно заново склеить разбитую чашку.

***

После разговора с мамой я понимаю одно, и эта мысль не дает мне покоя.

Давид рад встрече, охотно делится лаской с Марком, меня приветствует кивком, только глазами… смотрит так, что у меня сердце екает в самом горле. Такой дурак… Взрослый, порывистый, запутавшийся… дурак!

После прогулки я останавливаю его за локоть.

— Подожди, пожалуйста. Хотела тебе кое-что отдать.

— Что это?

Достаю из рюкзака небольшой подарочек, Давид разворачивает его с любопытством и замирает.

— У нас была похожая чайная пара, — замечает он.

— Да. Была. Разбилась при перезде. Знаешь… Я не хочу склеивать разбитую чашку. Это не получится. Мне кажется, что мы можем…

Он прислушивается, задержав дыхание.

— Можем позволить себе взять новые и сберечь их.

Давид тянет меня к себе.

— Это мне не снится?

— Нет. Я хочу, а ты…

— Безумно! — со вздохом облегчения обнимает меня одной рукой, второй опираясь на костыль. — Я ждал… Боже, как я этого ждал и думал, что не дождусь… Не смел ничего требовать от тебя.

— А я ждала от тебя этих же слов.

— Я тугодум?

— Скорее, ты начал осторожничать. Даже слишком…

— Люблю тебя. Спасибо… За сына. За второй шанс. Для нас.