Двадцать четвертая глава

Герман Смотрел на захлопнувшуюся дверь подъезда и чувствовал, как с таким же грохотом и железным скрежетом опустилась между нами с женой стена непонимания, обид и отчуждения. Маша категорически отказывается со мной разговаривать, тем более, встречаться. Я видел момент, когда она заметила меня, и как дёрнулось от презрения её лицо. Вначале, когда этот детина, что назвался лучшим другом моей жены, скрылся, ревность вгрызлась в меня с небывалой силой. Никогда до этого мне не приходилось ещё испытывать такие муки. Всегда была уверенность в отношениях, и Мария не давала поводов. А сейчас? За что? Не знаю, каким чудом устояла эта чёртова решётка, когда я ударил по ней. Но боль в руке немного отрезвила. Когда красный туман немного развеялся, пришло осознание ситуации, и я, наконец-то, вспомнил, что вообще-то приехал во двор Машкиного детства. Вполне нормально, если у неё здесь остались приятели. Ничего криминального. Маша не такая. Смотрел на стёсанные в кровь костяшки пальцев и вспоминал недавнюю кровь на порезанной ладони жены. Вот как воспринималась вся моя дружба Машей. А уж дурацкие шуточки и подначки Карины, признаю, были неуместны и не нужны. Могли довести любого. Даже Машу. Мою Машу. Ревность свернулась змеёй под сердцем, не желая отступать далеко и подкидывая мне разные воспоминания. Как жена не хотела меня после рождения Кира. Мы тогда, конечно, были загнанные оба. Учёба, работа, бесконечные подработки. Вспомнил измотанную Машу тогда с сыном на руках перед открытой на ноутбуке очередной чужой курсовой работой. Как я пришёл с очередной подработки и, упав после душа на диван, звал её. А она только вяло качала головой и отмахивались от меня. Я ведь работал не меньше, но всё равно хотел быть с ней до умопомрачения! Или как лучше не подходить было к Марии во времена сведения баланса. Если что-нибудь не сходилось, Машка могла так отшить, мало не казалось. Но это были временные трудности. Решаемые. Обычные. Как же я дошёл до того, что стою под дверью, словно пёс дворовый, и не могу просто поговорить со своей женой? Как дожил до того, что она не желает меня слышать? Как же я устал! Я не могу больше ходить на работу и тянуть этот воз. Невозможно… В тот момент, когда услышал звонкий смех моей принцессы, я ещё не понимал, не осознавал увиденного. Так больно резануло в груди, что не вздохнуть. И понимание: Маша ушла не одна. Она ушла от меня с детьми. Это понимание обрушилось горным обвалом. Я, только увидя своих детей рядом с чужим мужиком, понял, что теряю и их тоже. Но так нельзя! Это несправедливо! Я их отец! Это мои дети и моя жена! Выскочил и только успел крикнуть, как услышал громкий металлический грохот закрывшейся двери. Вот и всё. Образ Машки, растрёпанный, домашний и невыносимо милый, стоял перед глазами. Растёр ноющую грудь и сел в машину. Ну и что дальше? Чужой мужик вызывает счастливый смех у моих детей. Моя жена расслаблена и довольна жизнью рядом с другим. Давно? «Давно» – шептала ревность из-под сердца, отравляя существование. Звякнул телефон сообщением от жены. Она прислала телефон адвоката по разводам, если у меня есть вопросы. Есть. На мои вопросы адвокат вряд ли ответит. Как мне вернуть всё обратно? Как отыграть ситуацию назад? Смотрел на свои упрёки в телеге и понимал, что Маша прочитала только их. Наверняка она не читала, как я писал ей о нашей любви до этого. Что ж я за болван такой и почему не стёр лишнее? Пока пялился в телефон, пришло сообщение от Карин. Она зовёт в гости помочь ей со стиральной машиной. Я ей что, слесарь? Какого чёрта всё время она обращается ко мне со всей своей бытовухой? Как она жила до меня? Справлялась же как-то? Но я представил эти печальные чёрные глаза, безвольно опущенные уголки губ и хрустальные слёзы на трепещущих ресницах, и мне стало неловко за своё раздражение. Женщине действительно сложно одной, без поддержки и без мужчины. Тем более, она так сложно устроена, и так много пережила. Так расстраивается из-за любой мелочи. Мне ведь нетрудно. Всё равно дома никто не ждёт. А пустые, гулкие комнаты наводят тоску. Приехал и, заглушив мотор, сидел некоторое время в машине, не решаясь выйти. Одно дело встречи в городе. В кафе. В парках. А в – квартире это уже совсем другое. Это компрометирует не только женщину, но и мужчину. Что я скажу Маше, когда она узнает? А что она почувствует? Я ведь сам только что болел ревностью. Так стоит ли подниматься в квартиру? Хотя Москва огромна. Я ненадолго. Помогу и уйду. Хоть перекинусь парой слов с понимающим и живым человеком! – Зачем ты ходишь по квартире полуголая? Тебе жарко? Температура? – спросил Карину, когда она открыла мне дверь в чём-то, совершенно непохожим по виду на домашнюю одежду. – В твоём возрасте и с твоими формами лучше так не оголяться. – продолжил я высказывать недовольство. – Мои прекрасные формы естественны. Они требуют демонстрации! – колокольчиком засмеялась Карина и весело закружилась на месте, взвивая юбкой за гранью приличия. – В чём тебе помочь, показывай? – спросил, разуваясь и проходя вглубь квартиры. – У тебя случилось горе? Отчего ты такой смурной? Поделись, и станет хоть чуточку легче, – прикоснулась к моей ладони Карин и, быстро отдёргивая руку, побледнела, хлопнув ресницами, запричитала, – Герочка! У тебя кровь! Давай, помогу обработать рану! Откуда это? – У моей жены есть давний близкий друг. Это так больно! – сознался я, падая на кресло. – Давай выпьем по капле коньяка! Для обезболивания и обеззараживания и ты мне всё расскажешь! А я пока обработаю твои раны, – предложила Карина, доставая пузатую бутылку и бокалы. Она разлила напиток по бокалам, поболтала немного, давая коньяку согреться и раскрыть свой аромат. Сделала тягучий маленький глоток. Затем села передо мной на колени и взяла осторожно в руки мою ладонь, нежно проводя бинтом в хлоргексидине по царапинам. Проведёт и подует, склоняясь. Вид сверху открывался совершенно неприличный. Голова кружилась. Сознание путалось. Было что-то завораживающее в том, как ритмично двигались при каждом движении ее груди. Как обжигал горло коньяк, и женщина нежно дула мне на ладонь, задевая распущенными волосами. «Зачем же я так напился?» – было последней моей связной мыслью, и я провалился в спасительное небытие.