Двадцать шестая глава

– Манечка, что с тобой, родная? Тише. Дети же! – тихо выговаривала мне мамочка, прижимая к себе и легонько похлопывая по спине. – Саша! Помоги нам! – позвала она отца, и я, всхлипнув, вытерла мокрые щёки ладонями. – Держи, – мама выдала мне платочек, и я, благодарно кивнув, вернулась к машине. Папа уже помогал Кириллу выгрузиться и тихо бубнил при этом что-то ободряющее. Я расслышала только: – Мужик без переломов не вырастает. Нормально. Зашла с другой стороны машины, чтобы высвободить нашу принцессу. – Вообще-то, мамочка, нужно было мне прежде всего помогать! – заявило моё чудо. – Это почему это? – хмыкнула, расстёгивая немного заедающий замок. Нужно новое кресло покупать. Нынешнее уже отслужило свой срок. – Потому что я самая маленькая! – Беги, маленькая! Бабушка ждёт! – подтолкнула я под попу юную эгоистку-философа и взялась за ручку переноски. В комнате, что традиционно считалась нашей, Филичка предсказуемо отказался покидать свой переносной домик. Очень он не любит смену обстановки. Поставила ему миски с едой и водой и оставила упрямца в одиночестве. Все такие характерные и сложные вокруг меня. Даже кот. Наша комната расположена в мансардной части дома, окнами выходит на ту сторону реки, где стоит стеной лес, и где до горизонта видны только верхушки деревьев и огромное небо в праздничных белоснежных и многомерных облаках, которые величественно и неторопливо летят по своим самым важным делам. Сейчас, осенним утром, лес ещё укутан лёгкой дымкой, добавляя сказочности в картинку. Я постояла минутку, глядя в окно, и потопала вниз. На большой веранде, которая примыкает к дому, огибая его с двух сторон, Янка, уже взгромоздившись к деду на руки, бодро рассказывала, как мы ехали и что она видела по дороге. Мама накрывала на стол завтрак, а Кир с интересом поглядывал на сырники. Лёгкий ветерок принёс запах близкой воды, грибов и тёплой, влажной земли. Белые невесомые занавески слегка колыхнулись и вновь опали крыльями. Неизвестная пичуга примостилась на перекладине распахнутого настежь окна. Всё вокруг дышало миром и покоем. Тихим счастьем. Домом. Остаться бы здесь подольше, чтобы насладиться, пропитаться этой безмятежностью. Мама подкладывала детям еду: кому сырников, а кому оладушки, ягодное пахучее варенье и тягучий янтарный мёд. И просматривала со скрытой тревогой в мою сторону. Наблюдая, как я потягиваю, не торопясь, свой чай, грея озябшие вновь пальцы об изящную чашечку. У мамы – никаких кружек! Только чашки, причём желательно фарфор! Из чувства уважения к чаю, как она говорит. Я соскучилась по любви и по домашнему теплу. По чувству ребёнка, вернувшегося из дальних странствий домой. Где тебя ждут и любят. Киру пора было на онлайн-занятия, и он удалился с наушниками и ноутом в дальнюю комнату. А Янку мы увлекли разбором маминой шкатулки с бижутерией. Дочь сидела на диване, обложившись сокровищами, а мы из соседней комнаты приглядывали за ней и тихо разговаривали. Я пересказывала события своей жизни. Старалась не упустить деталей и говорить последовательно. Чтобы были понятны и мои мотивы, и причины. Чтобы были очевидны мои выводы. Родители слушали внимательно. Мама укоризненно качала головой, а папа хмурился и смурнел. – Одна умная и уважаемая мной женщина как-то в одном из интервью сказала: «Измены происходят от низкого интеллекта. Человек с высокоразвитой интеллектуальной составляющей никогда не опустится до измен. Он привык анализировать свои поступки и свои эмоции. И контролировать их», – задумчиво проговорила мама и добавила. – Мне жаль Германа. Твой муж попал в нехорошую и некрасивую историю и теперь изменил свою судьбу. Хорошо, что ты отвела в сторону детей, Маша. – Да не тянет Герман свою нынешнюю работу! Он кабинетный человек. Ему бы наукой заниматься или с цифрами. А не с людьми, – вспылил разочарованно отец. Вздохнул и признался: – Я предупреждал его: откажись! Но, нет. Упёрся, словно баран. И попался профуре на крючок. Он мальчик воспитанный. Но жизни толком не знает, да и Инга хорошо натаскала его, что женщин нужно уважать и слушаться. И посылать их нельзя. Оно-то, конечно, неплохо. Но на беззубую добычу… Эх, всё это – безотцовщина. Вырос без мужского воспитания при Инге, что была ему и матерью и отцом в одном флаконе. Папа махнул рукой и, тяжко вздохнув, встал и прошёл на другой конец веранды. Постоял. Вернулся обратно. – Герман ещё себя проявит. Не думаю, что у этой щучки операция по захвату пройдёт гладко. Но это уже его дело. Что ты будешь делать, дочь? – спросил он, подойдя к нам ближе. – Я буду жить. Жить, пап. Желательно, счастливо. Но я не смогу ни забыть, ни простить. Ты же меня знаешь. – Пожала плечами, вытирая щёки маминым платочком, и продолжила: – Для меня возможно только равное партнёрство в отношениях и доверие. Жить ради детей – глупо и подло по отношению к детям. А о каком доверии может идти речь в нашем случае? Я отвернулась к окну, смаргивая слёзы и переводя дух. Мама тактично молчала, а батя пыхтел неодобрительно и зло. – Знаете, я вот прямо сейчас, сегодня, на одной Земле с ним жить не хочу, не то что в одной квартире. Так что путь только один: развод, раздел и алименты. Но мне так плохо, мам! – и я уткнулась в родные колени, закрыв лицо ладонями. Мама нежно перебирала мои волосы, и с каждой слезинкой мне на душе становилось легче. – Но в морду я ему дам! – проворчал папа, вздыхая, – по-отечески. Для воспитания… В кармане завибрировал телефон, и я вынуждена была подняться, чтобы ответить на звонок.