Тридцатая глава

Герман Надо мной висел белый больничный потолок. Давил плитой. Бетонной. Если повернуть голову, то можно сквозь окно увидеть кусок синего осеннего неба. А я смотрел на потолок. Так легче было вспоминать. От воспоминаний меня воротило. Но я упорно, день за днём, восстанавливал в памяти свою жизнь с момента знакомства с Кариной, анализируя каждую встречу и свои реакции. Оценивая сейчас изменения в себе с каждой встречей. Пусть поздно, но мне это нужно. Мне нужно понять, как и на что я повёлся, чтобы окончательно не разочароваться в себе. И чтобы придумать, как мне жить дальше. Вот в самом начале, только подобрав этот чёртов телефон, я позвонил, и Карина, сто раз извинившись, попросила меня ей перезвонить, потому что она прямо сейчас страшно занята. И я вместо того, чтобы послать куда следует, проявляю воспитание и соглашаюсь перезвонить. Иду у неё на поводу. Затем она динамит меня со встречей. Объясняя, что вот прямо сейчас, срочно произошла какая-то фигня, и ей ну никак невозможно оказаться рядом с моей работой. Карина щебечет и прогибает меня, чтобы я заехал в кафе, которое удобно для неё. Не для меня. Продавливая меня опять. И я еду, теряя драгоценное время после работы на чужую тётку. При этом на первой очной встрече она была более агрессивно-сексуальна, чем при дальнейшем общении. Больше я ни разу не чувствовал от неё этого «женского» интереса. Вплоть до последнего вечера. Блин, нужно было бежать из той квартиры, как только мне открыли дверь в неглиже! Ведь очевидно, для чего! А я, болван, всё «дружил»! Додружился вот до потери всего. И семьи, и работы, и себя. Стало так тошно, что я зажмурился и отвернул голову к стене. Тошно и стыдно до невозможности. Но нужно разобраться с собой. Ведь если бы я сам не хотел нашего общения, не хотел отодвинуть весь свой мир на второй план, забыться и уйти от реальности своей жизни, то никакая Карин бы с этим не справилась! Какая каша у меня в голове! Она считала меня ещё по телефону и при встрече только убедилась, чего мне хотелось в жизни и не хватало в тот конкретный момент. Звериным чутьём, зараза! И дальше она подстраивалась под меня ювелирно. Всякий раз соглашаясь со мной. Ведь я не сразу стал делиться с нею своими желаниями и мыслями. Нет. Помню, как в начале, когда ещё наши отношения только начинались, Карина прощупывала мои больные точки, меняя темы разговора на ходу. И выглядеть она стала невзрачно рядом со мной. Такой милой и дурашливой, безобидной моей одноклассницей. Другом, с которым классно сбежать с урока и сидеть в кафешке, неторопливо попивая кофе. Немного завидовать её свободе. Вот она может, сняв туфли, идти по лужам, размахивая руками. Может позволить себе быть смешной. Или распущенной. Оставаться шестнадцатилетней беззаботной девочкой. Почему я не проверил её? Купился на безобидную внешность? Было неловко проверять «своего человека»? И она всегда была созвучна моему настроению и чуть дальше проходила в нём. Если я немного уставал на работе, то она при встрече была тоже уставшая, но чуть сильнее, чем я. Если я был недоволен начальством, то при встрече Карин, шестым чувством считывая моё настроение, оказывалась в оппозиции к своему начальству. И всегда я для неё – свет в окошке и островок адекватности среди чужих и агрессивных людей. И постепенно я стал воспринимать её за свою. Она такая же, как я. Только более свободная и открытая. И не боится говорить «нет» в отличие от меня. Как так случилось? Почему в моей тупой башке любимая жена отодвинулась на второй план. Зачем я позволил чужой тётке занять центральное место в моей голове. Не слушая никого. Ни жену, ни друга, ни маму? Когда я стал таким доверчивым придурком? Как случилось, что шутки Карин стали мне смешны? Сейчас, вспоминая их, я чувствую только острый стыд и ни капли понимания. Мне сейчас стыдно за то, что она делала. А тогда, рядом с ней, эти выходки казались забавными. Милыми чудачествами. В палату вошла молоденькая медсестра, сверкая в мою сторону любопытными глазами из-под маски. Насмехается надо мной? Я закрыл глаза и чуть отвернул голову к стене. Не хочу никого видеть. Я схожу с ума. Зачем этой девочке надо мной насмехаться? Ей просто любопытно, и всё. Девчонка фыркнула и, пропев мне что-то на птичьем языке, без стеснения откинула одеяло и всадила болючий укол, чтобы не думал себе лишнего. Я уснул от укола, и мне снились глаза моей жены. Маша долго и пронзительно смотрела на меня с укором. Затем скривила в отвращении лицо и, отвернувшись, стала уходить от меня. Проснулся с острым чувством потери и долго лежал, не открывая глаз. Прислушиваясь к отголоску сна. Как же мне жить-то теперь дальше? Как вымолить прощение у жены? У детей? Как рассказать Маше всё, что произошло со мной и почему, отчего это случилось, и как не сгореть при этом от стыда? Как вообще посмотреть ей в глаза? – Ну что, зятёк, давай разбираться, в какую задницу ты влез сам и затащил всех нас, – как всегда громогласно и прямо заявил Александр Станиславович, входя ко мне в палату, и, двигая со скрипом стул для себя, продолжил. – Вставай-вставай! Нечего валяться. Я знаю, что ты не спишь!