Тридцать третья глава

Внизу, около кухни, вокруг мамы крутились папа и его друг и сослуживец Владимир Андреевич. – Дядя Влад! – обрадовалась я. – Привет, егоза! Дай обниму! – пророкотал папин друг и поймал меня в объятия, как маленькую крутанув на месте и с удовлетворением замечая: – Красавица! – Сань? Сколько лет я не видел твою дочь? – обратился он к папе. – Уже склероз? Ай–яй–яй. Такой молодой… – Хорошо, что рядом всегда есть ты. Плечо друга, его мозг и всё такое… Пироги его жены, опять же! Папа был доволен. Улыбался и балагурил. Значит, съездил удачно. Никаких особых сложностей не возникло. Он крутился вокруг мамы, прикасаясь невзначай то тут, то там. Как Филька вокруг миски со сметаной. Мама посмеивалась, но, тем не менее, не убирала своей руки из ладоней отца. – Мальчика своего зовите завтракать. Он нам там уже на три года вперёд дров наколол. Маш, сходи, позови человека. От этих тиранов не дождёшься! А мне нужна та поленница в дальней стене. Я её специально складывала. Иди, отгони лесоруба, – попросила меня мама. Махнула согласно головой и выскочила на крыльцо, прихватив мамину шаль. И задохнулась от свежести и красоты тихого изящества осеннего раннего утра. Лёгкий иней ещё не превратился в росу. И туман над спокойной рекой только собирался. Сгущался сворачивающимися светлыми нитями и сгустками будущих облаков. Яркие краски были приглушены, растворены синью утра. Лес вдали был темён и загадочен, и мир казался волшебным. Сказочной страной, что вот-вот повернётся ко мне былинными образами. За углом дома глухо гукнул топор, и я очнулась. Накидывая на ходу шаль, прижимая к груди выданное мамой зачем-то полотенце и перебирая быстро ногами, я почувствовала пробирающийся холодок и поторопилась спасать мамину художественную стену. Когда я вылетела за дом, то увидела завораживающую картину. Продолжение сказки утра. Доброго молодца с топором. Без рубашки, с голым торсом в облаке пара, он красивыми и отточенными движениями ставил на пень чурбачок одной рукой и вроде как лениво взмахивал топором в другой руке. Хрясь! И перед ним разлетается на две или три части кусок дерева. Гибким движением наклоняется и, вроде как не торопясь, ставит на пень следующий чурбачок. Ритм и размеренность завораживает. Мышцы спины перекатываются под кожей, обозначаются канатами на боках и вдоль провала позвоночника. Жилистые руки взлетают, словно крылья, и пар поднимается над разгорячённым телом. Остро пахнет свежерасколотым деревом и немного мужским, терпким, незнакомым. Близкой рекой и землёй. И совсем немного арбузом. Реальность треснула и рассыпалась растревоженным пазлом. Я почувствовала себя Марьюшкой, любующейся на своего Финиста Ясного Сокола. Казалось, вздрогнет сейчас картинка и улетит с криком большая и гордая птица в синее небо. Хрясь ещё раз, и я, вздрогнув, очнулась. Подошла так, чтобы попасть в поле зрения мужчины, невольно рассматривая его самого, любуясь. Чувствуя, как ускоряется моё сердце и румянит щёки кровь. – Здравствуйте, – тихо проговорила севшим голосом и подала полотенце мужчине. – Доброе утро! – усмехнулся незнакомец голубыми-голубыми ясными глазами и, утопив топор в пень, огромными ладонями прижал к лицу, обтирая пот, мамино полотенчико. Я невольно с интересом скользнула взглядом по резко обозначившийся кубикам пресса и, одёрнув себя, подняла взгляд на лицо. Улыбка, небольшой шрам над губой и голубизна глаз поражала не меньше, чем пресс. Да. Добрый молодец. – Мама говорит, что дров уже достаточно. Проходите в дом, пожалуйста! – преодолев внезапное смущение, предложила тихо. – Ярослав Соколов, – представился парень, – Ты внучка Александра Станиславовича? Яна, кажется? Я представлял тебя моложе. Поможешь мне собрать дрова? Я засмеялась и, развернувшись к дому, сказала: – Пойдём! Я покажу, где душ. А после завтрака соберём дрова. Так, посмеиваясь, я завела лениво подхватившего сброшенную рубаху парня в дом, выдала всё необходимое и направила в ванную. А сама пошла глянуть детей. Такой шум, а их не видно. Неужели ещё спят? Янка раскинулась звездой на всю кровать и сладко сопела, уложив рядом с собой своего жирафа и сбросив с себя всё на пол. Я подняла одеяло и осторожно укрыла внучку Александра Станиславовича. Вышла из комнаты, улыбаясь, и наткнулась на хмурого сонного Кира. – Отчего недовольный? – Да достал этот гипс! Неудобно ужасно. Ни помыться толком, ни одеться, – пробухтел сын и прогремел костылями вниз по ступеням. – Зря ты всё-таки отказался спать на первом этаже, – проговорила, страхуя спуск сына. – Зря, – согласился он и выдвинул упрямую папину челюсть вперёд, продолжая мучения спуска. – Кто это тебя заставил по лестнице на костылях скакать? – папа с дядей Владом вышли на наш грохот. – Сам я. Вчера был такой умный, – с облегчением проговорил Кир с последней ступени, и добавил, здороваясь, – вечером это казалось хорошей идеей. – Давайте завтракать! – скомандовала мама и, повернувшись к отцу, попросила, – на веранде нынче утром чудесно. Я помогла сыну одеться, пока мама накрывала стол для завтрака, и, когда мы с Киром вышли на веранду, всё было уже готово. Стоял, красуясь на белоснежной льняной скатерти стола, мамин ароматный курник, хвастаясь лаковым золотистым боком. Дымился парок над самоваром, и стоило нам сесть за стол, как мама взялась разливать всем чай. Папа поднялся и, священнодействуя, начал резать пирог. Умопомрачительный запах поплыл над столом, опрокидывая меня в счастье и в детство. – Яночка, позвольте, я за вами поухаживаю, – оживился Ярослав, подавая мне кусок пирога на тарелке. – Это я – Яночка! И за мной нужно ухаживать! – моя сонная обиженная принцесса стояла, подбоченясь, в дверях веранды, зажимая агрессивно в руке за шею своего жирафа.