Эпилог. Она

Организацией похорон мы занялись вместе с Вадимом. Если бы не он, я бы организовала все и вполовину не так хорошо.

Горе нас сплотило, я впервые за долгие месяцы чувствовала, что он — рядом. Мужчина, в которого я когда-то влюбилась и поверила. Пусть между нами совсем не было интима, даже намека на него, даже поцелуев — ничего такого, я ощущала присутствие Вадима, твердость его руки и серьезность намерений. Он не бросал нас, был рядом и был тем, кто понимает, как сейчас мне было тяжело.

Потому что был свидетелем моих сложных отношений с отцом.

Недвижимость, бизнес, счета…

Все осталось мне.

Теперь я была наследницей большого состояния, которым было бы сложно управлять в одиночку.

Отец оставил нам письмо напоследок.

В этом письме намекнул, что не сомневается в возможности Вадима стать опорой и занять место рядом со мной.

Еще отец оставил блокнот, которому на вид было лет сорок или около того.

Открыв его, я не смогла сдержать слез.

Чернила ручки в некоторых местах поблекли от времени, но все записи легко читались.

— Что это?

— Тут все обо мне. Видишь? Дата и пометка. Все, начиная с рождения.

Вадим пролистал:

— Первый зуб, первый шаг… Первая грамота и победа в конкурсе. Ты знала, что он записывал все? Отмечал кратко.

— И не подозревала.

— Дневник твоих побед… — Вадим пролистал. — Тут и про наших пацанов отметки есть и… твои карьерные достижения. Он все это время наблюдал за тобой и продолжал отмечать твои шаги.

Наверное, он не мог сказать о своей любви лучше, чем вот таким способом.

Я не могла не сожалеть о том, что не согласилась встретиться с отцом, чем поделилась с Вадимом.

Мы похоронили отца.

Дом отца стал моим, и, несмотря на то, что его не было с нами, я чувствовала его присутствие всюду и, прежде всего, в своем сердце. Наши отношения были сложными, но я любила его.

Вадим разделил со мной эти непростые минуты.

Мы сидели на ковре перед камином в гостиной.

Едва слышно потрескивали дрова в камине, все зеркала были закрыты.

Дети — под присмотром нянечек, на квартире, которую мы снимали.

В целом большом доме были только я и Вадим.

Больше никого и больше никаких секретов и недомолвок.

— Отец просил о встрече, — призналась я. — Я отказала. В ночь Рождества мы поговорили. У меня было так светло на сердце. Перед тем, как крепко уснуть, едва заметно промелькнула мысль, приехать к нему в гости ненадолго… Мелькнула быстро-быстро, я даже обдумать это не успела. А утром мне сообщили, что его не стало. Я до конца дней буду сожалеть о том, что не успела увидеться с ним напоследок.

— Ты не знала, что его не станет.

— Он не выдержал всех этих разборок и войн.

— Войны вообще не для стариков. И это не твоя вина.

— Разве? Давай будем честными?

— Давай.

Вадим приблизился и распахнул объятия, откинувшись спиной на кресло. Я немного подумала, но в итоге села ближе, оперлась на него, позволила себя обнять.

Просто обнять.

Иногда нам всем нужно, чтобы нас просто обняли.

Без слов и подтекстов…

— По большей части это — моя вина. Мне не следовало утаивать от тебя информацию, что твой отец со мной связался. Неважно, что он сам не позвонил тебе первым. Здесь дело касалось нас двоих — меня и тебя, нашей семьи. Я принял решение за нас двоих, но действовал исключительно из своих личных интересов. Это горький урок на будущее. Мы не вечны… И я не хочу тратить свою жизнь на какие-то миражи и фальшивые фантазии. Не хочу тонуть в обидах.

— Чего же ты хочешь?

Вадим тихо рассмеялся и провел губами сзади по моей шее.

— Уверена, что хочешь это узнать?

Стало жарко.

Не от камина…

От его близости и слов.

Мы долго не были вместе. Не было близости и все чувства были как будто атрофированы, вырезаны.

Столько испытаний, горечи, бед… Мне было не до сексуального удовольствия, но сейчас во мне будто расцвел цветок, и он был живым, пульсирующим. От него во все стороны стремительно расползалось живительное, требовательное тепло.

— И это все?

— Много всего, — хрипло отозвался Вадим. — Очень много всего. Я хочу видеть, как растут наши дети. Хочу, чтобы снова дом наполнился…

— Шумом? Шумом, от которого у тебя потом начнет болеть голова, портиться настроение? Ватага детишек, вечно уставшая жена.

— Нет. Я получил горькую пилюлю. Нет, даже не так. Прививку. И я никак не могу доказать тебе это словами. Только на деле. Я больше не стану взваливать все на тебя. Это слишком тяжело и сложно… Когда я начал просить тебя родить третьего ребенка, мной двигало не столько желание завести ребенка, сколько страх тебя потерять. У тебя был взлет в карьере, поездки, интересные знакомства… Я видел, как ты этим горишь, уделяешь много времени самореализации, иногда витаешь мыслями далеко и начал ревновать тебя. Ты тратила время не на меня, не на то, что касалось нас двоих. Вдруг бы ты увлеклась кем-то другим? А эти командировки с интересными людьми, среди которых было много мужчин? И ты ведь с восторгом о некоторых отзывалась!

— Боже, Вадим! Я говорила о работе, не об их качествах, как мужчина. Я любила только тебя!

— Но я ревновал и боялся, — признается Вадим. — Показал себя слабаком и трусом, настолько, что даже признаться не хватило смелости. Я решил привязать тебя еще одним ребенком, домом… Мной двигала ревность и страх тебя потерять. И однажды это все-таки случилось, но уже по другой причине.

— Дурак. Боже. Ревнивый… дурак!

— Твой дурак, — признался Вадим.

Его объятия стали крепче. Губы Вадима продолжали медленно и чувственно порхать по моей шее. По телу вниз потекли теплые мурашки.

— Не пытайся меня соблазнить.

— Ты кремень. Не уверен, что мне удалось тебя хоть немного впечатлить.

Очень, хотелось шепнуть в ответ.

И очень хотелось тепла внутри — горячей страсти, любви, ощущения жизни.

Притяжение и желание жить всегда сильнее перед лицом смерти и неисправимых потерь. Тогда все обиды кажутся мелкими, незначительными, а все беды — поправимыми.

В жизни все можно исправить, кроме смерти.

Пока мы живы, есть шанс признаться, одуматься, попросить прощения и встать на истинный путь.

— Я тебя люблю. Я готов целую жизнь потратить на то, чтобы доказать это, чтобы тебе больше не приходилось во мне сомневаться.

Я развернулась, посмотрела в глаза Вадима: видела в нем того упрямого парня, который не побоялся пойти против моего влиятельного отца, видела в нем влюбленного мужчину, отца моих детей, раскаявшегося предателя и того, кто был готов ждать, не требовать, но доказывать.

Был ли у нас шанс?

— Хочешь склеить разбитую чашку и убедить меня, что следов не видно?

— Я не хочу закрывать глаза на болезненный урок. Он сделает нас крепче и лучше, чем мы были до этого.

Хотелось дать ему шанс.

— Я боюсь, что моя недоверчивость и подозрительность нас сломает, что ты не выдержишь моего скепсиса. Я не хочу врать и говорить тебе, будто я все забыла и простила. Я тяжело прощаю, во мне еще долго будет звучать эхо обид. И, даже если мне сейчас с тобой хорошо и комфортно, это не означает, что потом, однажды, страхи снова быть преданной, не даст о себе знать. Во мне сейчас так мало веры в лучшее.

— Мало?

— Очень. Как будто кругом — темно и одни болотные топи. Когда я иду босой, и в руках — крохотный огонек свечи. Едва светит… Дунет ветер, и его не станет.

— Мы можем сохранить его вместе. Вот так.

Вадим прижал свою ладонь к моей, показав, будто мы закрыли маленький огонек с двух сторон.

— Тогда никакие болота и ветры не страшны.

Может быть, стоит поверить?

Это больше про риск, конечно.

Раньше я была смелой и шагала вперед без оглядки.

Когда юн и только начинаешь жить, душа еще не знакома со вкусом разочарования.

Чем старше, тем больше горечи опыта, тем меньше желания идти на риск и ставить на кон все, что имеешь.

Но несмотря на все опасения, мое сердце горело огнем.

Не хотелось быть той, кто струсит и упустит шанс все исправить.

Не хочу еще раз тонуть в сожалениях, что стало слишком поздно, чтобы прощать.

— Только не отпускай.

— Больше никогда.

***

Он

Спустя время

— Ничего не забыл?

— Неа, мама уже тысячу раз спрашивала, — отзывается Кирилл.

— Я спрошу в тысячу первый.

— Ничего. Все на месте. Тебе не пора? — уточняет сын, покосившись в сторону своих товарищей.

Мол, пора бы тебе уже, отец, я тут и сам справлюсь.

Но я волнуюсь. Не в первый раз мы отправляем сына на соревнования, но сейчас Кирилл выступает за сборную страны, летит в другую республику на соревнования. Его не будет две недели, это безумно волнительно для всех нас.

Знаю, Кирилл тоже волнуется, но старается этого не показывать.

Я же еще раз очерчиваю взглядом багаж старшего сына.

— Да, па. Хватит уже. Серьезно. Не то поседеешь еще больше.

— У меня нет седины, — возражаю.

— Ага, рассказывай. Ты поседел после развода. В курсе? Я заметил.

Вот как? Надо же… То время было сложным для всех нас, отношения со старшим сыном некоторое время были очень сложными и напряженными.

Потом, даже когда мы с Любой помирились и снова стали парой, некоторое время мы шифровались и скрывали свои отношения, потому что Кирилл был настроен категорически против.

Он был готов терпеть меня, как приходящего отца, но скептически относился к идее полного воссоединения семьи. Первое время было непросто, но в то же время иногда забавно: быть тайным любовником своей бывшей жены — бесценный опыт, вдохнувший жизнь в наши отношения и наполнивший их новыми красками.

Потом я попал в аварию, честно говоря, пустяковую, виноват был другой водитель, зазевавшийся в дороге. Но это встряхнуло всех нас и привело к открытому возобновлению отношений.

Мы снова поженились. На сей раз расписались и устроили небольшой праздник в тесном кругу.

— Все, я пошел, па, — говорит Кирилл, мотнув головой в сторону тренера, который созывает всех к себе. — Пора идти на посадку.

— Да. Пора. Порви там всех.

— Порву.

— Мы тебя любим.

— Я вас тоже. Береги ма, окей? — говорит он.

Каждый раз, когда уезжает даже ненадолго, произносит эту фразу, и она не дает забыть о том, как легко потерять и как сложно вернуть утраченное.

Мы обнимаемся напоследок, и я знаю, что между нами больше нет старых обид и недоверия.

***

Спустя три года мы решились завести еще одного ребенка, и на этот раз у нас родилась долгожданная дочка, которую мы назвали Виталина.

— Теперь я не одна девочка в вашем мужском царстве! — любила шутить жена.

Появление маленькой принцессы, в которой мы все души не чаяли, окончательно нас сплотила и разрушила даже малейшие тени страхов: мы были едины и ценили то, что имеем, оберегая так трепетно, как однажды пообещали друг другу…