10 глава

Вероника

Он сам на себя не похож. Лицо напряжённое, взгляд рассеянный, как будто он мысленно где-то далеко и совсем не здесь. Едва выходит из машины, тяжело выдыхая, потом помогает с колясками, ловко, но машинально, будто на автопилоте. Детей устраивает, проверяет ремни, поправляет капюшоны, всё это с такой холодной сосредоточенностью, что становится не по себе. А потом, почти не глядя на нас, уходит к багажнику — резкими, нервными шагами, словно каждое действие даётся ему через силу. Он дёрганный, немного злой, явно на своей волне. Я всего несколько раз видела его в таком состоянии, и каждый раз это было тревожно. Вряд ли он сейчас способен адекватно воспринимать всё, что происходит. Его мысли будто в другой реальности. Потому я молчу. Не трогаю его, не задаю вопросов. Пусть остынет. Видимо, встречи были сложные или… поссорился со своей истеричкой. Она умеет выбивать почву из-под ног.

В ресторане, у искусственного пруда, где мягкий свет ламп отражается в спокойной воде, мы рассаживаемся за большим столом. Лёгкий запах свежей зелени и пряностей доносится с кухни. Дети уже пристроены и заняты: Тёма с аппетитом уплетает свой суп, девочки сладко спят в колясках, а мы с Ритой наслаждаемся Карбонарой. Очень редко её готовят так, как нужно, но в этом ресторане она просто отменная — идеальная текстура пасты, насыщенный соус с нотками пармезана и хрустящий бекон. Настроение начинает выравниваться, хотя Рома продолжает сидеть напряжённым, словно пружина.

Едва приносят заказанные блюда, он, не дождавшись, просит бокал вина. Берёт его в руки и делает длинный глоток. Я замечаю, как его плечи чуть расслабляются, но взгляд всё такой же тяжёлый. Он пьёт молча, под наши тихие разговоры. Это больше похоже на попытку отключиться, чем на наслаждение моментом.

— У тебя проблемы? — спрашиваю я тихо, пока Рита отвлекается на захныкавшую Сашку. Стараюсь говорить спокойно, без нажима, но мой взгляд цепляется за его лицо — он точно не в порядке.

Рома тут же поднимает глаза и улыбается. Быстро, почти наигранно, будто репетировал эту фразу:

— У меня всё отлично.

Я молчу, изучаю его. Лицо расслаблено, но уголки губ дрогнули. В глазах мелькнула усталость.

— Попробуй снова ответить на вопрос. Что у тебя случилось? — переспрашиваю, не отводя взгляда. Я знаю его слишком хорошо, чтобы поверить в это «отлично».

Он выдерживает паузу, делает ещё один глоток вина, будто обдумывает ответ.

— Я ответил, Вероника, — произносит он медленно, но твёрдо. — Всё хорошо.

Слова звучат спокойно, но в них что-то есть — тонкая, почти незаметная отрешённость. Как будто на самом деле он говорит это не мне, а себе, словно пытается убедить себя в том, во что уже не верит. Его голос тихий, но в нём сквозит усталость, такая глубокая, что мне становится не по себе.

— Ты не ответил нормально, — я хмурюсь, чувствуя, как напряжение между нами становится почти осязаемым. — Ты пьёшь днём, а если Света не может нормально заботиться о малышке, то остаёшься только ты. Раз уж няни не могут, — я сглотнула, чувствуя, как горло сжимается. — Хочешь… Я возьму её на ночь, если у вас проблемы?

Мои слова зависают в воздухе, а он вдруг поднимает на меня взгляд. Глаза Ромы — тёмные, опустошённые, с какой-то невыразимой болью, которую он даже не пытается спрятать.

— Хочу, — наконец выдыхает он, и его голос звучит так тихо, что от этого становится тяжело. — Я хочу её оставить с тобой и сам остаться. Я сегодня… — он глубоко вздыхает, проводя рукой по лицу, словно пытаясь стереть с него усталость. — Понял, что просто дурак.

— Только сегодня? — усмехаюсь я, пытаясь разрядить обстановку, но голос звучит натянуто, как гитарная струна.

— Да, это честно. Я заслужил, — коротко хохотнул он, но в этом смехе нет ничего весёлого. Только горечь. — Ника… Прости меня.

Его слова застают меня врасплох. Простые, но тёплые, они скользят прямо в сердце, оставляя за собой болезненный след. Почему-то что-то колет в груди, будто он не просто извиняется. Я сглатываю, опуская взгляд, и потягиваю тёплый травяной чай. Горячий, с мягкой горчинкой, он тут же согревает меня изнутри, но это тепло не вытесняет того странного холода, который поселился где-то глубоко.

Я киваю несколько раз, а потом покачиваю головой, стараясь собраться с мыслями.

— Что бы в твоей жизни ни происходило, сперва реши проблемы со Светой, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Саше ни к чему слушать ваши скандалы. У неё сейчас формируется психика и восприятие мира.

Рома смотрит на меня, словно не понимает, зачем я это говорю. Его взгляд пронизывает, но я стараюсь держаться.

— Зачем тебе это? — наконец спрашивает он, глядя прямо на меня. В голосе звучит неподдельное недоумение. — Зачем тебе помогать мне, да ещё и брать к себе Сашу? Зачем тебе дополнительный геморрой?

Я улыбаюсь, но улыбка выходит слегка горькой.

— Устроит ответ, если я скажу, что мне хватает того, что она твоя?

Мои слова повисают в воздухе, и я вижу, как в его глазах что-то меняется. Он словно замер, будто не ожидал такого ответа.

— А если она не моя? — вдруг произносит он, и в его голосе звучит осторожность, почти страх. Он смотрит на меня испытующе, как будто хочет увидеть мою реакцию ещё до того, как я что-то скажу. — Я сегодня получил независимый тест. Только сейчас у меня получилось это сделать, и не спрашивай почему…

— Я и не собиралась, — пожимаю плечами, хотя внутри всё переворачивается от любопытства. Но я знаю, что сейчас не время задавать вопросы. Ему нужно самому разобраться, и я не хочу давить.

— Получается, у меня был настолько крутой муж, что дамочка столько всего замутила, чтобы отбить его… — я хмыкаю, пытаясь разрядить обстановку. — Я почти впечатлена.

Рома усмехается, но это скорее горькая усмешка, чем настоящая. Я вижу, как он устал, как тяжело ему сейчас.

— Дай мне время, Ника, — его голос звучит мягко, но в нём слышится надлом. Он кладёт свою ладонь на мою — тёплую, чуть шершавую, и начинает аккуратно, почти нежно гладить её. Этот жест настолько непривычен, что я замираю, не зная, как реагировать. Его пальцы осторожно касаются моей кожи, в этом прикосновении столько тепла и искренности, что у меня на мгновение перехватывает дыхание. — Немного времени, пожалуйста. Я хочу вернуть тебя. Любой ценой.

Я смотрю на него, пытаясь понять, есть ли в этих словах что-то большее, чем просто красивые обещания. Его глаза, усталые, но серьёзные, ловят мой взгляд и не отпускают. Этот момент кажется почти интимным, но внутри меня всё ещё теплится недоверие.

— Это всё слова, Рома, — я улыбнулась, но улыбка выходит чуть натянутой. Я не хочу показывать, что его слова хоть как-то тронули меня. — На деле… Посмотрим, что ты будешь делать.

Он выдыхает, уголки его губ дрогнули, будто он хотел улыбнуться, но передумал.

— Хорошо, — спокойно сказал он, слегка пожав плечами. В его движениях теперь есть что-то обречённое, но не слабое. — Я и не думал, что снова будет легко.

— Снова? — я улыбаюсь шире, чуть приподнимая бровь. Голос звучит непринуждённо, но внутри всё переворачивается. Его слова задевают какие-то старые струны, которые я давно пыталась заглушить.

Рома смотрит на меня, и на его лице мелькает лёгкая, почти невесомая усмешка.

— Да, — отвечает он тихо, и в его голосе звучит грусть, смешанная с решимостью. — Снова. Потому что я уже однажды потерял тебя. И второй раз я этого не допущу.

Эти слова повисают в воздухе, как будто весь мир вокруг замолкает. Я отвожу взгляд, чувствуя, как внутри поднимается странное, тёплое, но одновременно тревожное чувство. Его пальцы всё ещё лежат на моей руке, и я вдруг понимаю, что не отстраняюсь.

***

Сижу на диване в полутёмной гостиной, крепко сжимая подушку, будто она — единственное, что может удержать меня от падения в очередной приступ отчаянья и боли. Комната окутана мягким полумраком: единственный источник света — настольная лампа в углу, чьё тёплое свечение едва касается стен. Воздух кажется тяжёлым, липким, будто пропитанным остатками сегодняшних эмоций. Только недавно мы вернулись из ресторана, и я, наконец, отпустила няню, как вдруг раздался звонок в дверь. Приехала Таня.

Она, как всегда, влетела в квартиру стремительно, с порога бросив пару саркастических замечаний о том, какой несправедливый и жестокий этот мир, и почему с виду нормальный мужик в очередной раз оказался мудаком. Её энергия контрастировала с моей апатией, но я молча слушала её, пока она не уселась напротив и не уставилась на меня. Её тон вдруг изменился, голос потеплел, и, чуть прищурившись, она спросила:

— Ну, рассказывай. Что происходит?

Она знала, что что-то не так. Таня всегда умела чувствовать. Ей, конечно, было интересно, что случилось сегодня, но на самом деле она хотела знать больше. Всё. То, что происходило последние двое суток, то, что я пыталась держать в себе.

Я вздохнула, чувствуя, как тяжесть слов буквально давит на грудь. И всё-таки рассказала. Всё. О том, как он приехал вечером ко мне в ресторан. О том, как мы вместе вернулись сюда. О малышке, которая теперь спала в соседней комнате, тихо посапывая.

Таня слушала внимательно, не перебивая, что бывало с ней крайне редко. Но когда я закончила, она вдруг замолчала. Я заметила, как её взгляд переместился куда-то за моё плечо, а потом снова вернулся ко мне.

— Подожди, — наконец выдохнула она, и я увидела, как её глаза округлились. — Ты серьёзно?

Она почти что лишилась дара речи. Её лицо было смесью недоумения и лёгкого шока, а губы слегка приоткрылись, будто она собиралась что-то сказать, но никак не могла подобрать слов.

— Это правда? — переспросила она, глядя на меня так, словно я только что призналась в чём-то невероятном.

Я кивнула, чувствуя, как внутри всё сжимается.

Таня ещё какое-то время молчала, а потом встала и начала нервно ходить по комнате.

— Ты… Ника, что с тобой? Я не узнаю тебя!

— Что мне нужно было сказать, Тань? Что бросай ребенка, я слишком гордая? Саша не виновата ни в чём.

Саша спит в соседней комнате вместе с моими малыми. Я оставила её у себя на ночь, потому что он попросил. Я бы не смогла ему отказать. Впрочем, я сама это и предложила. И сказала честно, почему. Потому что малышке ни к чему слушать их ругань, ссоры. Да и мои дети совсем не капризные, спят спокойно рядом с ней, не подозревая, как тяжело мне сейчас, как путаются мои чувства. Впрочем, им и не нужно этого знать. Пусть живут в своём идеальном детстве. И спят по ночам, видя свои наивные розовые сны, полные детских фантазий.

— Ника, я не понимаю, как ты вообще на это решилась, — говорит она, поглядывая в сторону детской. — Я думала, после всего… ты не сможешь даже видеть его. А уж тем более его дочь от этой ненормальной.

Смотрю в пол, вздохнув. Даже не знаю, как объяснить. Саша — всего лишь ребёнок и не виновата в том, что творится между Светой и Ромой. Между нами… Или, возможно, это какая-то отчаянная попытка показать самой себе, что я способна на прощение. Не уверена. Всё кажется таким запутанным.

— Не знаю, Таня, — признаюсь. — Просто решила… Может, хотела проверить, смогу ли я так спокойно принять её. Хотя слово "спокойно" тут не очень уместно. — Я горько усмехаюсь, но тут же опускаю глаза.

Таня смотрит на меня серьёзно, с тихим сочувствием, словно понимает, что я чувствую.

— Ты всё ещё его любишь, да? — спрашивает она осторожно, словно боится задеть что-то хрупкое, почти болезненное. Её голос звучит тихо, будто она понимает, что каждое слово может стать для меня слишком тяжёлым. Она смотрит на меня внимательно, но не давяще, с лёгким наклоном головы, в глазах — тёплый свет сочувствия. — Может, тебе просто нужно поговорить с ним… Чтобы не терзаться постоянно?

Каждое её слово попадает точно в цель, как стрела, пробивающая давно поставленные мной стены. Хоть и слышать это нелегко, я знаю, что в глубине души она права. И всё же боль в сердце от этих слов едва сдерживается. Я отвожу взгляд, стараясь скрыть, как сильно они задели меня.

Снова думаю о Роме. О том, как он когда-то смотрел на меня — его взгляд был таким глубоким, будто он видел во мне всё, что я сама в себе не замечала. О том, как он держал мою руку — крепко, но бережно, словно она была чем-то бесценным. О том, как умел просто тепло обнять меня после долгого дня, и тогда вся усталость и тревоги будто растворялись в этом прикосновении. Эти воспоминания накатывают волной, тёплой и одновременно обжигающей, от которой не скрыться, как бы я ни старалась отгородиться, спрятаться.

Честно? Да, я всё ещё люблю его. Эта любовь не ушла, как бы я ни пыталась убедить себя в обратном. Она живёт где-то глубоко внутри, как слабый, но упорный огонёк, который я так и не смогла потушить.

— Ты права, — шепчу наконец, чувствуя, как голос предательски дрожит. Слова даются с трудом, словно их приходится вытаскивать из самой глубины души. — Только как простить его, если всё ещё болит, Таня? Если я каждый день думаю о том, что не стоила ему верности? — Я закрываю глаза, сжимая пальцами подушку на коленях. — Я устала… так устала от всего этого.

Я чувствую, как Таня берёт мою руку, её прикосновение лёгкое, тёплое, почти материнское. Она поглаживает мою ладонь, и этот простой жест неожиданно приносит мне немного успокоения.

— Ника, — говорит она мягко, её голос звучит так, будто она пытается достучаться до самой моей сущности, до тех частей, которые я давно спрятала. — Я думаю, ты всё же хочешь, чтобы у вас с ним получилось. Снова. По-настоящему, без всех этих старых обид.

Я открываю глаза и смотрю на неё. Её лицо спокойно, но в глазах читается надежда. Она знает меня, знает, что я не раздумываю о нём просто так.

— Прощение — не ради него, а ради тебя самой, — продолжает она, чуть сильнее сжимая мою руку. — Тогда всё и станет на свои места. Только ты должна решить, чего хочешь.

Её слова звучат просто, но они словно приоткрывают передо мной дверь, за которой я боюсь заглянуть. Я опускаю взгляд, чувствуя, как внутри меня борются страх, обида и слабый, но упрямый, огонёк надежды.

Я пью чай, обдумывая её слова. Так просто — и так сложно, одновременно. Кажется, что всё зависит только от меня, но страх не отпускает. Я боюсь снова обжечься.

— Знаешь, — я говорю тихо, едва слышно, словно боясь, что если скажу громче, то не смогу сдержаться, — я пыталась… Забыть, отпустить. Но как только думаю, что смогу, он снова появляется в моей жизни, и всё возвращается. Словно эта боль живёт со мной.

Мой голос дрожит, и я нервно сжимаю подушку, которую продолжаю держать на коленях. Я чувствую, как горло сжимается, слова становятся всё труднее произносить, но я ведь уже начала, и не могу остановиться.

— Конечно живет! — восклицает Таня, обнимая меня. — Слишком мало времени прошло, а ты ещё и двух детей родила от него!

— Даже Саша… — мой голос ломается, и я делаю глубокий вдох, чтобы не сорваться. — Он сегодня сказал, что она не его дочь. — Я закрываю глаза, чтобы не видеть выражение лица Тани, чтобы её взгляд, полный сочувствия, не добил меня окончательно. — Но я вижу её, и… так много вопросов.

Я замолкаю, чувствуя, как слёзы подступают к глазам, обжигая изнутри. Боюсь расплакаться. Боюсь, что если слёзы польются, я уже не смогу их остановить. Ком в горле становится всё больше, и я с трудом глотаю его, но внутри всё равно продолжает щемить.

Таня ничего не говорит. Она лишь кивает, глядя на меня с тем же понимающим выражением, которое я видела у неё сотни раз. Её молчание сейчас куда важнее слов. Она просто сжимает мою руку, мягко, но уверенно, как будто хочет передать мне часть своей силы и оптимизма.

И вдруг я действительно чувствую, как становится чуть легче. Чуть проще дышать. Как будто воздух в комнате стал не таким густым, а груз на плечах — немного меньше. Может, всё дело в том, что я наконец сказала это вслух. Призналась не только Тане, но и самой себе.

Мне нужно было сказать кому-то о том, что я ощущаю. И такое варенное, странное состояние мне очень и очень не нравится. Значит, из него нужно выбираться. Чтобы не ощущать себя такой каждый раз, когда вижу его…

— Реши, хочешь ли ты снова впустить его в своё сердце, — говорит мягко подруга, но с той твёрдостью, которая отличает настоящих друзей. — Реши, и станет легче, вот посмотришь.

Её слова проникают глубже, чем я ожидала. Я не отвечаю сразу, потому что не знаю, что сказать. Вместо этого я просто обнимаю её, крепко, как будто боюсь, что если отпущу, то останусь снова одна. Молчаливо благодарю её за то, что она всё ещё рядом. За то, что она не устала выслушивать меня, поддерживать, снова и снова помогать подниматься, когда я падаю.

Я не раз пыталась справиться с этим сама, заперев боль внутри, убеждая себя, что никому не нужна моя слабость. Но… с ней это легче. С ней я могу хотя бы выговориться, обсудить, услышать, что я не одна. А главное — принять решение. Здравое, пусть и тяжёлое. Верное для всех.

Я отстраняюсь от неё, но её рука всё ещё лежит на моей. И в этом прикосновении — мягкая, но такая сильная поддержка.

Когда Таня уходит, тишина заполняет всю квартиру, словно густой туман, который обволакивает меня со всех сторон. Я остаюсь одна со своими мыслями, и эта тишина начинает казаться почти оглушающей. Уходя, Таня крепко обнимает меня.

— Если что, звони. Я приеду, — говорит она, глядя мне прямо в глаза, и я киваю, силясь улыбнуться.

Но едва за ней закрывается дверь, всё возвращается. Боль, сомнения, тревога. Они будто ждали этого момента, затаившись в углах комнаты, чтобы снова накрыть меня с головой. Слишком много времени прошло, слишком много раз я пыталась найти ответы, но так и не нашла их.

Я медленно иду по коридору, чувствуя, как вокруг сгущается темень. Свет из гостиной не достаёт сюда, и мне приходится нащупывать выключатель рукой, но я не включаю его. Пусть будет темно — так проще. Проще не видеть, не думать, не замечать. Я останавливаюсь у двери детской, будто это место, где я могу укрыться от собственных мыслей.

На мгновение замираю, вслушиваясь в ровное, спокойное дыхание детей. Тишина здесь другая — мягкая, уютная, наполненная их теплом. Я открываю дверь и захожу, стараясь двигаться бесшумно. Они спят крепко, каждый в своём уголке кровати, такие тёплые, такие беззаботные. Их мир ещё не тронут моими тревогами.

Первым делом подхожу к сыну. Я поправляю на нём одеяло, наклоняюсь ближе и целую его в лоб. Он чуть шевелится, но не просыпается, оставаясь в своём уютном детском сне. Я смотрю на него и чувствую, как сердце на мгновение наполняется теплом. Он не знает, что происходит. И не должен знать.

Затем мой взгляд скользит к старой кроватке дочки, где сегодня спит Саша. Она прижимается к мягкой игрушке, её крошечные пальчики крепко обхватили плюшевое ухо. Она кажется такой маленькой, такой беззащитной. Я подхожу ближе, и внутри вдруг что-то сжимается. Смотрю на неё, и мне одновременно больно и странно тепло. Я не ожидала, что будет так сложно смотреть на неё, но вместе с этим в душе рождается что-то ещё — жалость. Тёплая, тихая, как едва заметная искра.

Это чувство не похоже на привычную боль или обиду. Это что-то другое. Как маленькая надежда на то, что я смогу принять её. На то, что со временем она станет не просто частью нашей семьи, но и частью меня. Она ведь часть Ромы. Часть его жизни. А ещё я не могу отделаться от мысли, как тяжело быть ненужной собственной маме, когда тебе всего несколько месяцев.

Я осторожно провожу пальцем по её тонким, мягким волосам, стараясь не разбудить. Аккуратно укладываю выбившуюся прядь, которая упала ей на лоб. Она не просыпается, но, будто чувствуя, что кто-то рядом, чуть вздыхает и шевелится. Это движение вдруг трогает меня до глубины души.

Я наклоняюсь, укрываю её одеялом, которое взяла с кровати своей дочки. Оно чуть больше, чем нужно, но мне почему-то хочется, чтобы ей было теплее. Чтобы она почувствовала, что здесь она в безопасности, что её любят, даже если она пока этого не понимает.

Я стою рядом с её кроваткой ещё несколько минут, слушая её дыхание. И в этой хрупкой, почти нереальной тишине мне впервые за долгое время кажется, что, может быть, всё действительно станет лучше. Может быть, я смогу.

— Ты заслуживаешь большего, малышка, — тихо говорю я, не отводя взгляда от её крошечного личика. Её лицо такое спокойное, милое, будто принадлежит кукле, но в то же время на нём уже читается что-то своё, настоящее. Маленький носик, пухлые щёчки, слегка приоткрытый ротик — всё это трогает меня до глубины души. Она кажется такой хрупкой…

Я вздыхаю, чувствуя, как где-то внутри копится горечь. Видимо, Света просто не способна быть матерью. По крайней мере, той, которая готова жертвовать собой ради ребёнка, отдавать своё время, силы, любовь. Она всегда была больше увлечена собой, чем кем-либо ещё. Её мир крутится вокруг собственных интересов. Роман и Саша для неё — не семья, а скорее билет в хорошую жизнь. Средство, а не цель.

Меня захлёстывает волна материнской нежности, такая сильная и вдруг неожиданная, что на мгновение становится легче. Я смотрю на Сашу и понимаю: она не виновата. Не виновата в том, что я не смогла сохранить свою семью. Не виновата в том, что мы поверили на слово и ошиблись. Она — всего лишь невинный ребёнок, которому так нужны любовь и забота.

Мой взгляд снова возвращается к её лицу. Её крошечные веки дрожат во сне, и я ловлю себя на том, что улыбаюсь. В груди разливается что-то тёплое, нежное, почти обжигающее. Это чувство — как тихое обещание себе быть рядом, несмотря ни на что. Я аккуратно поправляю её кофточку, чтобы ей было удобнее, и провожу пальцем по мягкому, бархатному личику. Затем осторожно касаюсь её крошечной ладошки, такой крохотной, что она почти теряется в моей руке. Так я себя чувствую рядом с дочкой. И мне так странно ощущать тепло и к ней…

И в этот момент я понимаю: несмотря на всё, что произошло, я хочу быть рядом и с ней тоже. Хочу, чтобы ей было хорошо, чтобы она чувствовала себя в безопасности. Чтобы она знала, что есть кто-то, кто её любит и заботится о ней.

Когда я возвращаюсь в свою комнату, часы показывают за полночь. Но сон так и не приходит. Лежа в постели, я ворочаюсь, укрываясь то одеялом, то откидывая его. Мысли сменяют друг друга, как кадры старого фильма. То я думаю о Роме, о его словах, о том, как он смотрел на меня сегодня. То снова возвращаюсь к Саше.

В голове одна и та же мысль: что же делать дальше? В сердце бьётся надежда, слабая мысль о прощении. Но вместе с ней живёт боль. И страх. Смогу ли я снова ему доверять? Смогу ли я дать нам второй шанс? И самое главное: уйдёт ли эта боль, которая уже так долго живёт внутри меня?

Я смотрю на потолок, слушаю тишину в доме. Она кажется густой, вязкой, как будто проникает в меня. Время тянется бесконечно. Лишь к рассвету, когда за окном начинает пробиваться слабый свет, мои мысли наконец начинают угасать. Я засыпаю, чувствуя странное, почти необъяснимое спокойствие.

Такое спокойствие, которое я по идее не должна сейчас чувствовать. И всё же оно есть. Словно кто-то выключил тумблер страха и паники, дал мне передышку. Это чувство лёгкости, пусть и короткой, становится моим первым шагом к чему-то новому.

Надеюсь, я смогу найти причины дать ему шанс. Потому что с каждым днём я этого хочу всё больше и больше.