9 глава

Рома

За все мои тридцать с хвостиком мне никогда не было так тяжело, как в этот последний проклятый год. Света… Это имя выжигает меня изнутри. Я отчаянно пытался избежать женитьбы, даже когда она забеременела. Я предлагал откуп, любые условия, только бы остаться свободным. Но эта женщина всё рассчитала, всё подстроила так, что у меня не осталось выхода.

Я понял, что меня можно подчинить. Легко. Эта правда давит на меня, словно гири на груди. Я никогда об этом не догадывался, потому что Вероника никогда так не поступала. У нас всё было иначе. Мы понимали друг друга, любили без давления, без игр. Мы доверяли, или хотя бы старались доверять. С ней я был настоящим.

Но Света… Света сделала всё, чтобы сломать меня. Сперва это были слёзы и истерики, нескончаемые и выматывающие. Потом, когда она дожала меня в брак, началось другое. Она выворачивала мой мир наизнанку, доводила меня, раздавливала морально, так что из-за всех этих нервов малышка родилась раньше срока, с проблемами в развитии.

И знаете, что самое ужасное? Если бы я не вложил в её лечение и развитие бешеное количество денег, не контролировал каждый шаг, не нанял нянь и специалистов, Света бы даже пальцем не пошевелила. Её жизнь не изменилась ни на йоту. Она всё так же худела, занималась собой, выклянчивала у меня деньги на очередные хотелки, словно я — кошелёк, а не муж.

Но самое страшное в этом всём — осознание того, как я дал себя загнать в этот ад. Как потерял ту, с кем был счастлив. Веронику. Ту единственную, с кем я мог быть собой.

Она сама согласилась на мои условия. И на брачный договор. Сперва, когда она начала угрожать мне моим хорошим положением в бизнесе семьи и репутацией, показав, что знает, как именно я грешил до встречи с Вероникой, я подумал что она очень умная и продуманная девушка, с которой можно договориться. Но едва мы стали жить вместе, едва она родила… Моя уверенность просто рухнула нахер на дно.

Расстановка ролей в этой истории очень выгодная. При чём для всех, кроме меня. Вероника родила не от меня и вроде бы как избавилась и освободилась от алкоголика и изменщика. Света залетела от меня. Мне же оставалось только решить вопрос с ними обоими, развестись, со скрипом в груди снова жениться и платить алименты на сына. Я решил. Но это решение меня самого погубило.

Понимаю, если между мной и Светой всё случилось ещё в моём браке, то это моя вина. Только моя. Я сам виноват, что выпил тогда слишком много, что позволил ей сделать всё, что она задумала, и даже не помню, как это произошло. Но почему тогда так поступила Вероника? Почему она ушла? Кто отец её малышки?

Очевидно, не этот Алек, на которого указала Света. Здесь всё гораздо хуже. Гораздо глубже. Если это Беляев… Этот ублюдок. Я его лично об стену шарахну. С удовольствием. Слухи о нём ходят просто волшебные, но только в том смысле, что у нормального человека волосы дыбом встанут. Если он осмелился тронуть ту, которую я, без всяких сомнений, считаю своей, я его уничтожу.

Эти мысли разрывают меня. Мне больно представить, что Вероника могла купить тест ДНК и скрыть от меня, что я отец всех троих детей. Всех. Как такое возможно?

Или… Конечно, это бред, но если обе — и Вероника, и Света — купили тесты ДНК, каждая с разными целями, и всё это окажется правдой? Это будет фиаско. Нет, хуже. Это будет просто… Пиздец.

Я захожу домой, и меня встречает тишина. Дома только няня с малышкой. Ребёнок уже спит, и единственный звук в гостиной — шелест страниц. Молоденькая девчонка, едва увидев меня, тут же откладывает книгу и поднимается, поправляя передник. Её улыбка теплая, спокойная, словно пытается уравновесить шторм внутри меня.

— Доброй ночи, Роман Анатольевич, — её голос почти шёпот. — Сашенька уже спит, но скоро должна проснуться.

— Спасибо, Олечка, — я улыбнулся, чувствуя, как тёплая волна благодарности на мгновение вытесняет усталость. — Ты голодна? Вероятно, Светлана вызвала тебя в двенадцать, едва я уехал.

Олечка, высокая стройная девушка с тёмными волосами, аккуратно собранными в хвост, мягко кивнула, отводя взгляд, словно не хотела жаловаться.

— Всё нормально, Роман Анатольевич, — её голос звучал уверенно, но глаза слегка блестели от усталости. — Мне, правда, к восьми на пары, но деньги нужны больше, — она хмыкнула, её лицо на мгновение оживилось лёгкой улыбкой. — Студенты — это всегда голодные и нуждающиеся люди, — добавила она с весёлым, но тихим, смехом, который заразительно разрядил напряжение в комнате.

Я тоже усмехнулся, чувствуя, как напряжение в плечах немного отступает.

— Да, это точно. Тогда попроси Елену приехать пораньше утром. Я не знаю, когда будет Светлана.

Я бросил взгляд в комнату, где в кроватке мирно дремала малышка, её крошечные ручки чуть подрагивали во сне. По факту, я и сам могу справиться с ней. Она удивительно спокойная и милая — каждый раз, когда я подхожу, она светится улыбкой, трогает мои пальцы с детским любопытством и почти никогда не плачет. Это всегда меня удивляло, особенно в сравнении со Светой, у которой с дочкой нередко доходило до настоящих истерик.

Собственно, поэтому по всей квартире теперь развешаны камеры. Я не доверяю Свете. Если она хоть раз сделает что-то с ребёнком, я её просто к чёрту выгоню, без раздумий. Пока же она, как назло, действует осторожно. При мне и под камерами она кажется прилежной матерью, но я прекрасно знаю, что это напускное. Она не любит малышку. Даже этим вечером взяла её не для того, чтобы провести время вместе. Уверен, причина проста — показать Веронике, какая она мать.

Картинка в голове была ясной: Светлана, с идеально уложенными волосами, позирует с ребёнком для чужих глаз, тщательно скрывая своё безразличие. А я остаюсь здесь, ловя каждую улыбку малышки и делая всё, чтобы она не чувствовала этой холодности.

Цирк, блять.

Сплю всего несколько часов, а потом провожу около двух часов с малышкой. Она всё такая же спокойная, тянет крошечные ручки к моему лицу, иногда даже улыбается. Эти моменты дарят странное тепло, которого мне давно не хватало.

Оля убежала на учёбу, несколько раз извиняясь, словно её поспешный уход — личное предательство. Елена обещала быть только к десяти, объясняя, что не смогла раньше: её смена должна была начаться с восьми, но какой-то форс-мажор заставил всех вокруг подстраиваться. Мне это доставило неудобства, но я знал, что она делает всё возможное.

А Светы всё так и не было.

Я даже не пытался ей звонить или писать. Мне всё равно, где она. И с кем — тоже. В этом моем отношении не было ревности, только холодное равнодушие. Она знает, что будет, если решится изменить. Лишится всего. Деньги, я, дочь — всё исчезнет из её жизни, и никакие уговоры не помогут. Не будет даже права быть воскресной мамой, просто ничего.

Я снова перевёл взгляд на малышку, которая, по-детски пыхтя, пыталась дотянуться до плюшевого зайца. Для неё всё это, возможно, даже к лучшему.

Чудесная кроха реагирует на все мои слова и любое движение, её взгляд светится живым любопытством. Это так разительно отличается от того, что говорит Света. Она постоянно жалуется, что малышка будто отстранённая или слишком капризная, но я вижу совершенно другое. Мои деньги не уходят в пустоту — дочка активничает, заметно крепнет и уже скоро наберёт в весе.

Её иммунитет становится лучше, чем был при рождении, а её искренний смех, когда я играю с ней, словно проникает прямо в сердце. Каждый раз, когда она звонко хохочет или тянется ко мне ручками, я чувствую тепло, которое сложно описать словами.

И всё же, иногда меня гложет мысль, что я, возможно, не её настоящий отец. Эта идея возвращается снова и снова, особенно в моменты тишины. Но, странное дело, это ничего не меняет. Она остаётся обычным ребёнком, который нуждается в заботе, ласке и любви. И я готов дать ей это, несмотря ни на что.

— Роман Анатольевич, простите, пожалуйста! — раздался в телефоне взволнованный голос няни Елены, когда стрелки часов уже подбирались к десяти. Я как раз уложил крошку в переноску после завтрака, её маленькие ручки едва заметно вздрагивали во сне. Не желая разбудить, вышел на кухню, оставив дверь приоткрытой.

Няня должна была забрать её и пойти гулять, чтобы я смог наконец поехать на встречи, но её голос заставил меня напрячься.

— Что у вас случилось? — спросил я, нахмурившись.

— Сын в больницу попал с отравлением, — в спешке проговорила женщина. Её дыхание было сбивчивым, в словах сквозила тревога. — Зараза какая-то вирусная, ещё не понимаю точно… Прошу вас, дайте мне отгул. День всего… Может, Олечка сможет?

Я закрыл глаза, тяжело вздохнув.

— У неё сейчас запарка по учёбе, — ответил я, стараясь скрыть раздражение, хотя мысли в голове уже метались в поисках решения.

— Простите, пожалуйста, Роман Анатольевич! Я отработаю, честное слово! — Елена почти взмолилась, её голос стал тоньше, полон вины.

— Что вы, Еленочка! — я отмахнулся, потирая виски. — Если нужна будет помощь, звоните.

— Спасибо вам большое! — почти шепнула она, и я услышал, как она выдохнула с облегчением.

Повесив трубку, я посмотрел на переноску. Крошка продолжала спать, прижимая к себе мягкого зайца. В голове уже выстраивались планы: отменить одно, перенести другое. Малышка важнее.

Я отключаюсь и несколько секунд просто стою, стараясь собрать мысли в кучу. Голова будто наполнена ватой — от недосыпа, злости на Свету и общей усталости. Но больше всего раздражает одно: если бы это был первый раз, я, возможно, смог бы отмахнуться. Но таких ситуаций уже было слишком много.

Обычно няни выручают, подстраховывают, и я могу рассчитывать на их помощь. А тут... А если бы меня вообще не было в городе или даже в стране?

Эта мысль, словно ледяной укол, заставляет сердце сжаться. Идея приходит почти сразу, но настолько сумасшедшая, что я тут же отмахиваюсь. Нет, это глупо, не вариант.

Однако спустя минуту я всё же решаюсь. Набираю знакомый номер, и, прежде чем успеть передумать, прикладываю телефон к уху. Гудки длятся вечность, пока не раздаётся звонкий, чуть сонный голос:

— Да, Ром? Доброе утро! — её интонации сразу вытесняют накатившую панику, словно она каким-то магическим образом всё ставит на свои места.

— Доброе! — я коротко выдыхаю и перехожу к делу. — Ты можешь меня выручить?

— Я? Могу. Что случилось? — спокойно отозвалась Ника. Я подошёл к кухне и, почти не замечая, положил ладонь на ножку Сашеньки. Малышка дёрнула носиком во сне, и сразу снова погрузилась в сон.

— Я могу оставить Сашу на полтора часа с тобой? Или с твоей няней. У меня важная встреча, а мои няни обе заняты. Я, конечно, оплачу время. — Я говор., пытаясь, как всегда, быть как можно более деловым, но внутренняя тревога не отпускает.

— Мы на набережной, недалеко от центра. Привози, — отозвалась Ника. Я почувствовал, как облегчение пронзает меня, хотя и остаюсь в напряжении. Она всегда так быстро решала, когда было нужно.

— Буду через пять минут. — Я быстро схватил переноску и поспешил к выходу, ощущая, как каждое движение становится более тяжелым.

Но как у неё хватает сил принимать даже мои звонки? Как? Не смотря на всё, что я ей сделал? Сколько раз сделал больно и как поступил… Неужели, я вообще достоин ей набирать и просить помощь?

И, всё же, несмотря ни на что, она всё равно находит время и силы помочь. Как будто никогда ничего не было.

Пока машина медленно катится по узким улочкам спального района, я украдкой бросаю взгляд на спящую крошку. Её крошечные ручки раскинуты в стороны, грудная клетка равномерно поднимается и опускается, а лицо, обрамлённое пушистым пледом, кажется абсолютно умиротворённым. Она сладко дремлет после недавнего кормления, излучая тёплую, детскую безмятежность. Этот сон слишком хрупкий — мне всё время кажется, что я должна проверить её дыхание, убедиться, что всё в порядке.

Несколько раз я порываюсь написать Свете, пальцы зависают над экраном телефона, но в последний момент я останавливаюсь. Если ей что-то нужно, она сама найдёт способ выйти на меня. А мне, признаться, уже всё равно, что с ней происходит. Полиция молчит, морг тоже. Значит, пока всё нормально. Или, по крайней мере, не хуже, чем могло бы быть.

Эти обстоятельства для меня непривычны. Обычно я не остаюсь один, всегда есть кто-то, кто рядом. Няни, готовые взяться за любую задачу, или сама Света — пусть бесполезная, но всё же. Света могла исчезнуть на несколько часов, но няни всегда исправно выполняли свою работу. Они не задавали лишних вопросов. Просто делали то, за что им платят, и делали это хорошо. С ними у нас всегда были ровные, профессиональные отношения. Не то что со Светой.

Света никогда не упускала возможности попытаться навести смуту. Она открыто недолюбливала нянь, плела интриги, выискивала поводы, чтобы от них избавиться. Но её главная ошибка в том, что она пыталась манипулировать мной. А я больше не могу ей верить. Не хочу.

Теперь мне просто интересно, какого масштаба будет скандал, когда она узнает всё то, что я сделал. Мысли вихрем проносятся в голове, но я стараюсь сохранять спокойствие. Холодный ветер слегка касается лица, когда я выхожу из машины и захлопываю дверь. Осенние листья, шурша под ногами, устилают широкую аллею парка, которая ведёт к набережной. Деревья, уже почти сбросившие листву, создают над головой лёгкий, едва заметный купол, через который пробиваются тусклые лучи утреннего солнца. Я чувствую, как прохлада сковывает воздух, наполняя его свежестью и влажностью реки.

Издалека я замечаю Веронику. Её фигура, стройная и уверенная, выделяется на фоне серого неба. Рядом с ней идёт няня, а впереди, слегка прихрамывая на неровной дорожке, бежит наш сын. Его светлые волосы развеваются на ветру, а глаза сияют от радости, когда он замечает меня. Бросившись ко мне, он с удивительной лёгкостью оказывается у меня на руках. Я подхватываю его одной рукой, ощущая его тепло, а второй толкаю вперёд коляску, которая скрипит колёсами по гравию, приближаясь к Веронике и её дочке.

— Доброе утро, — говорю я, мягко кивая и ставя сына на землю. Он тут же хватает ручку коляски с дочкой Вероники и, с серьёзным выражением лица, начинает копаться в сумке, находя свой компот. Губы его касаются трубочки, а взгляд, по-взрослому осмысленный, скользит по мне, будто он пытается прочесть мои мысли.

— Доброе, — коротко кивает Вероника, её глаза внимательно изучают коляску, в которой дремлет моя дочь. В её голосе слышится лёгкая усталость. — Какая маленькая прелесть, — говорит она, улыбаясь и слегка наклоняясь, чтобы взглянуть на малышку. — На сколько ты её с нами оставишь?

Вероника всегда была идеальной матерью. В её движениях и взглядах сквозит уверенность, как только дети оказываются рядом. В эту минуту она кажется сильнее, словно обретает дополнительную энергию от их присутствия. Но в её светлых глазах плещется нечто большее — невероятная теплота, чистая и искренняя. Она любит малышей всем сердцем, и от этого мне становится немного легче. Я знаю, что наш сын в надёжных руках, даже если мы больше не вместе. Иногда мне кажется, что эта её любовь могла бы растопить даже лёд в моём сердце, если бы я позволил себе снова почувствовать.

Я смотрю на неё, и внутри поднимается странное чувство — смесь горечи и радости. Радость от того, что один из этих детей — мой сын. Если не оба ребёнка.

Я на секунду опускаю взгляд на её дочь. Кроха тоже спит, раскинувшись по люльке и спокойно сопит, иногда чмокая губками. Дети — это самое прекрасное. Мне становится очень хорошо рядом с ними. Не хочется никуда ехать и ничего решать.

Но придётся.

— Пара часов. После угощу всех обедом, и это не обсуждается, — с мягкой, чуть напряжённой улыбкой сказал я, стараясь скрыть внутреннее волнение. Лёгкий ветерок пробежал по аллее, взъерошив мои волосы и заставив листья под ногами закружиться в коротком танце. — Саша поела и должна спать это время, но если что, в сумке всё есть.

Я взглянул на Веронику. Её лицо, спокойное и сосредоточенное, казалось, светилось мягким светом в этом сером утре. Глаза, которые я так хорошо знал, полны заботы — не той, что она когда-то дарила мне, а той, что теперь предназначалась детям.

— Спасибо, Вероника, — произнёс я негромко, заметив, как уголки её губ слабо дрогнули в ответ на мою благодарность. — Ты меня выручаешь.

Слова давались с трудом. Я чувствовал, как внутри что-то сжимается, когда смотрел на неё. Она кивнула, слегка отодвинув прядь волос за ухо, и её голос прозвучал так просто и естественно, что мне вдруг стало не по себе от всей этой лёгкости.

— Беги, — сказала она, коротко кивнув, будто давая мне разрешение. — Мы Сашу не обидим.

Её голос, спокойный и уверенный, как бальзам на душу. Мне так хочется просто подойти, обнять её, прижать к себе, ощутить тепло её тела, как когда-то раньше. Хочу поцеловать её в макушку, вдохнуть запах её волос и никогда больше не отпускать. Я знаю, что она и есть та женщина, которую я любил, которую продолжаю любить, несмотря на всю ту глупость, что сотворил. В её присутствии боль и сожаление накатывали с новой силой, но в то же время рядом с ней я вдруг чувствую себя живым, как в старые времена.

Я сделал шаг назад, ощущая, как внутри всё переворачивается. Ухожу как можно скорее, стараясь не задерживать взгляд на её лице, чтобы она не успела заметить моих эмоций, чтобы не подумала лишнего. Лёгкая прохлада воздуха обжигает кожу, но я иду быстро, чувствуя, как сердце начинает колотиться сильнее. Каждый шаг давался с трудом, будто ноги налились свинцом.

Всё же я накосячил. И она не сможет мне этого простить.

Скрип гравия под ногами становился всё тише, а мысли — всё громче. Сколько бы я ни убеждал себя в обратном, я понимаю, что потерял её.

Встречи проходят на ура. Каждая минута расписана, и я слаженно отчитываюсь вверх по цепочке, как по накатанной. После сразу же сажусь за руль и мчусь в офис. В голове уже план — быстро закончить все срочные дела, чтобы успеть к обеду. Мысленно представляю, как провожу время с Вероникой и детьми. Хочу побыть с ними как можно дольше, но понимаю, что "сколько хочу" не получится. Тогда, сколько смогу — это уже ближе к реальности.

Возвращаюсь к рабочему процессу, когда вдруг дверь моего кабинета с треском распахивается. Врывается Света — истеричная и злая. Помощница, всегда обязательная и собранная, даже отскакивает от её резкого появления. Её лицо — маска испуга, хотя обычно она невозмутима. Ещё бы, ведь Света всегда находит способ устроить драму на ровном месте.

— Крупьянов, черт тебя дери! — её голос режет воздух, как удар хлыста. Глаза сверкают ядом, а губы искривлены в презрительной усмешке.

Секретарша, испуганно прижимая папку к груди, старается уйти как можно быстрее, но Света не даёт ей шанса на спокойный уход.

— А ну пошла вон! — шипит она, словно змея, выгоняя девушку из кабинета. — Знаю, зачем ты тут ошиваешься, дура! — Секретарша быстро исчезает за дверью, и та с грохотом захлопывается за ней.

Света стоит прямо передо мной, её лицо пылает от гнева. Она делает шаг вперёд, её каблуки громко стучат по полу, и я чувствую, как напряжение в комнате нарастает.

— Где моя дочь, Крупьянов?! — её голос дрожит, но вовсе не от страха, а от ярости. Глаза сверлят меня, как будто она пытается сжечь взглядом.

Я медленно встаю из-за стола, стараясь сохранять спокойствие. Взгляд мой холоден, и я держу осанку, понимая, что сейчас нужно быть железным. Вопрос, который она задала, действительно хороший. Где же была её дочь? Не я должен задавать этот вопрос, но, раз уж она начала, я тоже не собираюсь отступать.

— А где была ты? — мой голос звучит ровно, даже слегка насмешливо. Формулировка и правда хорошая, ведь проблема не в том, где её дочь, а в том, где была она сама.

— Это не важно! Где моя дочь?! — повторяет она, почти крича, её руки сжимаются в кулаки, будто она готова броситься на меня.

— Важно. — Я медленно подхожу ближе, не отводя от неё взгляда. — Ты скажешь спокойно, где была и почему не была с ребёнком, а я, возможно, не уничтожу тебя.

В комнате повисает напряжённая тишина. Света замерла, явно не ожидая такого хода. Я продолжаю смотреть ей в глаза, чувствуя, как холодный контроль над ситуацией возвращается ко мне.

— За что?! — возмущается Света, бросая сумку на стул с таким раздражением, что она чуть не падает. Она выдыхает, словно пытаясь успокоить себя. — Почему ни одна няня не знает, где моя дочка? Почему ты не отвечаешь на звонки?

Я проверяю свой телефон, который уже несколько часов стоит на беззвучном. После встреч не успел включить звук. В правом верхнем углу экрана мигает значок пропущенных вызовов. Семь пропущенных от Светы. И ещё от Вероники. Я тут же набираю Веронику, отворачиваясь от Светы, чтобы не видеть её недовольное лицо.

— Да? Ты звонила? — её голос звучит с легкой небрежностью, как будто она не понимает, почему я так волнуюсь.

— Только лишь сказать, что мы уехали в центр. Мы в торговом центре, Артём тут побесится, а мы спокойно покормим малышек. Не волнуйся.

Я чувствую, как внутри меня нарастает напряжение.

— Я уже свободен и был намерен выполнить своё обещание. Я скоро буду.

— Как скажешь. Можем пообедать и тут, в ресторанчике, — отвечает она, и в её голосе звучит уверенность, будто она не сомневается в своём предложении.

— Хочу на природу, или хотя бы на веранду куда-то… В душном здании не хочется сидеть, такая солнечная погода. Так что вы через минут десять спускайтесь.

— Хорошо. Не спеши, они пока доедят, мы все с голоду опухнем. Обжорки маленькие, — её голос наполняется нежностью, и это ощущение снова меня колет. Я не могу не задуматься о том, на кого я променял Веронику. На эту истеричку? На что я повёлся? На то, что она мне что-то сказала? На то, что она что-то сказала Веронике?

Бред, какой бред. Тупость. Я чувствую, как внутри меня нарастает недовольство. Смешение эмоций, которые я не могу понять и осознать.

— Ты оставил нашу дочь с этой шлюхой? — взвизгнула Света, когда я отбил вызов. Хватило хоть мозгов не орать это в трубку. Я повернулся, надел на плечи пиджак и сложил спокойно ноутбук в сумку.

Затем я спокойно подхожу к Свете и протягиваю ей бумагу с новым тестом. Это результат из другой клиники — независимой, той, на которую ей не хватило бы денег, чтобы подделать результаты. Внутри меня закипает раздражение: порой мне хотелось бы самому подделать эти результаты. Надоело быть ей обязанным и постоянно находиться на поводу у её махинаций. Я и так запорол свою жизнь и этот год, поверив ей, и сейчас уже не знаю, как из этого выбраться.

— Ознакомься, — говорю, стараясь сохранить спокойствие, хотя внутри меня бушует ураган эмоций.

— Что это? — спрашивает она, поднимая на меня взгляд, полон недоумения.

Света начинает читать документ, и её лицо постепенно меняется. В начале она выглядит озадаченной, но затем, когда она осознает смысл написанного, её глаза расширяются от шока, а губы слегка приоткрываются. Она поднимает взгляд на меня, и в её выражении появляется такая резкость, что я моментально чувствую, как моё сердце замирает.

Света смотрит на меня резко и неожиданно так невинно, что мне точно должно быть её жалко. Но вместо этого я ощущаю только раздражение и усталость от всей этой ситуации. В её глазах мелькает что-то, что я не могу понять — может, это страх, может, злость, а может, просто отчаяние. Я не знаю, что именно она чувствует, но в этот момент я понимаю, что мне всё равно. Я устал от игр и манипуляций, которые окружают нас.

— Это не правда. Это подделка. Ты зачем его сделал? Зачем тебе проверять? Это твоя малышка. Ромочка, хорошо! Ну, понимаю, не было у тебя выбора, нужно было поехать поработать… Я просто у мамы в деревне была и там связи никакой!

— С самой ночи? — хмыкнул я. — Это правда. Это цена всей твоей аферы, Света. Я уверен, что Вероника мне была верна. И теперь я уверен, что не спал с тобой в ту ночь. Если хочешь, можешь побороться. Но я уверяю: ты проиграешь и ничего не добьёшься. Ничего. Ты просто никогда не сможешь доказать свою правоту, потому что ты не права. Ты решила обскакать меня и Веронику, но не учла одного момента.

— Какого? — всхлипнула наигранно девушка. — Что ты всё равно вернёшься к этой шалаве?

— Еще одно оскорбление и мы будем разводиться по договору, по пункту, где ты мне изменила.

— Ромочка! Не надо! Я просто не понимаю, правда! Она не боролась за тебя не хотела оставаться с тобой, а, значит, не любила! Я же готова бороться! Хочешь? Хочешь я рожу тебе сыночка? Ты так любишь Артёма! Хочешь я подарю тебе нового сына? Хочешь?

Боже, какой бред.

— Нового? Ты мне сына или машину обновить предлагаешь? Света, не смей больше меня трогать. Собирай вещи и едь к матери. Развод будет позже.

— Ромочка! А как же малышка?!

— Вечером привезу. Пока.

Я хватаю ноут и иду на выход. Оставлять её тут не опасно, у меня по кабинету камеры. Но если она попробует что-то учудить, как когда-то грозилась, я не стану её жалеть. И уничтожу.