11 глава

Рома

Возвращаюсь домой, ощущая тяжесть в плечах, будто на них навалили весь груз прошедших дней. Усталость пульсирует в висках, гудит в голове, как надоедливое эхо. Кажется, я не ходил, а тащил себя по улицам, и теперь эта тяжесть, эта измотанность словно въелась в мои кости. Я щёлкаю замком, захожу в квартиру, и на меня тут же обрушивается гнетущая тишина.

Она давит, заполняет всё вокруг липким, вязким ощущением пустоты. В прихожей горит только дежурный свет — тусклый, жёлтый, как будто кто-то специально оставил его, чтобы не дать этому дому полностью погрузиться во тьму. Я разуваюсь и, не включая больше света, замечаю слабое свечение, льющееся из гостиной.

Мягкий, почти приглушённый свет наполняет комнату, но вместо уюта он вызывает странную тревогу. Я инстинктивно задерживаю шаг, замерев на пороге. Словно воздух вокруг слишком плотный, слишком тяжёлый, словно что-то висит в нём, напряжённое, готовое разорваться в любу. секунду. Как перед грозой, когда всё вокруг замирает, а потом небо разрывает первый раскат грома.

Я делаю глубокий вдох и вхожу в комнату.

Света стоит у окна. Её силуэт вырисовывается на фоне ночной темноты, окно кажется чёрным зеркалом, в котором отражаются её напряжённые плечи. Она стоит неподвижно, но её пальцы выдают её состояние. Они непрерывно барабанят по подоконнику, словно пытаются избавиться от накопившегося внутри напряжения. Её взгляд упрямо устремлён в темноту за стеклом, но я чувствую, что она ждёт.

Чего? Или кого? Меня?

Я замечаю, как её плечи едва заметно вздрагивают, когда я делаю шаг вглубь комнаты.

— Нам нужно поговорить, — говорю я сухо, и мой голос звучит неожиданно громко в этой вязкой тишине. Каждое слово отдаётся гулким эхом в моих ушах.

Света медленно поворачивается ко мне. Настороженно, как у загнанного зверя, который не знает, нападут на него или оставят в покое. Её лицо хмуро, губы сжаты в тонкую линию, а взгляд пристальный, почти колючий. Она словно знала, что этот разговор неизбежен, и всё это время готовилась к нему.

— Поговорить? — её голос звучит резко, напряжённо, как натянутая струна. — О чём именно?

Я замечаю, как её пальцы сжимаются в кулак, а на лице мелькает тень раздражения. Её слова, её тон — это всё только подливает масла в огонь, который и без того тлеет где-то внутри меня. Эта резкость, это раздражение — как будто она хочет заставить меня отступить, избежать разговора, который мы оба знаем неизбежен.

Но я не отступаю.

Подхожу ближе, стараясь держать себя в руках, хотя внутри всё кипит. Я чувствую, как напряжение сковывает плечи, а каждое слово, которое я собираюсь произнести, будто выжигает изнутри. Воздух между нами становится тяжёлым, почти осязаемым. Света стоит неподвижно, но её фигура напряжена, как струна, готовая вот-вот лопнуть.

— О том, что мы с тобой больше не можем притворяться, — начинаю я, стараясь говорить ровно, но голос всё равно звучит холодно, почти отстранённо. — Я решил разводиться. Давай без этих игр.

Мои слова, как удар хлыста, заставляют Свету замереть. На какое-то мгновение она застывает, словно не верит своим ушам. Но затем её глаза расширяются, в них мелькает паника, смешанная с растерянностью. Её губы приоткрываются, будто она собирается что-то сказать.

— Разводиться? — выдавливает она, наконец, её голос звучит хрипло, срываясь на последних словах. — Из-за чего? Ты... Ты о чём вообще, Рома?

Я смотрю на неё, и всё, что я вижу, только усиливает моё раздражение. Это притворство, эта попытка сделать вид, что у нас всё хорошо, будто она ничего не понимает.

Как же… Как же я устал.

— Ты знаешь, о чём я, — говорю, с трудом сдерживая гнев, который рвётся наружу. Я стараюсь держать голос ровным, но внутри всё пылает. — Ты долго вела эту игру, но всё вскрылось. Тесты показали, что Саша — не моя дочь. Мне достаточно этой лжи.

Эти слова, как нож, рассекли тишину. Света делает шаг ко мне, и я вижу, как её лицо искажается — смесь отчаяния и ярости. Её брови сдвигаются, глаза начинают блестеть, будто она вот-вот разрыдается, но вместе с тем в её взгляде появляется что-то хищное, отчаянное.

— Что? — её голос дрожит, но в нём уже звучат нотки гнева. — Да это просто ошибка! Это... какая-то чушь, Рома! Медцентр мог ошибиться, они не раз такие вещи допускали! Как ты можешь на основании этого сразу обвинять меня?

Она делает ещё шаг вперёд, её движения резкие, почти угрожающие. Я чувствую, как моё раздражение растёт с каждым её словом.

— Я вижу перед собой только факты, — бросаю резко, стараясь не повышать голос, но слышу, как в нём растёт стальная нотка. — Дочь не моя, и после всего этого ты ещё надеешься, что я сделаю вид, будто ничего не было?

Я смотрю прямо ей в глаза, чувствуя, как внутри всё горит.

— Я с тобой, дорогая моя, только ради неё. И сейчас… У меня нет желания оставаться с тобой.

Мои слова заставляют её остановиться на полпути. Её лицо на мгновение застывает, будто она пытается переварить услышанное. Но затем она снова бросается ко мне, хватает за руку, её пальцы цепляются так крепко, что мне приходится сдерживать себя, чтобы не оттолкнуть её.

— Пожалуйста, Рома, выслушай меня! — её голос дрожит, становится почти умоляющим. — Да, были ошибки, но это не значит, что Саша — не твоя дочь! Ты просто хочешь видеть только то, что тебе удобно. Давай сделаем ещё один тест? Пожалуйста!

Её хватка усиливается, она смотрит на меня с отчаянием, как на последнюю надежду. Я чувствую, как её пальцы жгут мою кожу, и раздражение накрывает меня волной. Я вырываю руку, делаю шаг назад, освобождаясь от её прикосновения.

— Достаточно, Света, — срывается с моих губ, и я сам удивляюсь, насколько резко звучат эти слова. Голос звучит, будто не мой, — холодный, обжигающе отстранённый.

На миг в её глазах мелькает растерянность, как будто она не ожидала от меня такой жесткости. Но мне нужно отойти, создать между нами дистанцию, чтобы не дать чувствам затуманить разум. В груди всё кипит, эмоции рвутся наружу, но я не могу позволить себе снова потерять контроль.

Света стоит напротив, судорожно сжимая руки. Её взгляд становится ещё более отчаянным, глаза блестят, как будто она ищет хоть какую-то зацепку, чтобы вернуть контроль над ситуацией. Губы дрожат, но она молчит — всего на секунду, пока не находит в себе силы заговорить.

— Думаешь, я тебе поверю? И после всего этого ты ждёшь, что я спокойно приму твои объяснения? — голос мой срывается на шёпот от сдерживаемой злости. Я чувствую, как напряжение сковывает плечи, и стараюсь дышать ровнее, но всё тщетно. — Вероника лучше заботится о Саше, чем ты. Твоей дочери нужны стабильность и забота, и ты можешь ей их дать, если хочешь. Просто скажи биологическому отцу о ней и дои его.

Её лицо меняется мгновенно. Ещё секунду назад она выглядела растерянной и уязвимой, но теперь злость вырывается наружу. Это не просто обида — это ярость, которая искажает её черты до неузнаваемости.

— Ты… отдал её этой… Ей? — её голос резко звучит в темноте, полон негодования и обиды. Она делает шаг вперёд, и в этот момент мне кажется, что она готова кинуться на меня. — Рома, как ты мог? Она же… Зачем?! — кричит она, а в её глазах пылает ненависть. Я чувствую, как её эмоции накатывают волной, но не позволяю себе дрогнуть.

— Ей, Света. Да, ей, — холодно отвечаю я, встречая её взгляд. — Потому что она хотя бы заботится о ней. Ты же… Ты только ищешь, как бы выиграть в этой войне. Ты даже не думаешь о Саше.

Она подступает ко мне, а я смотрю в её глаза и понимаю, что она ненавидит Веронику больше, чем мне казалось. Эта ненависть разъедает её изнутри, и мне становится не по себе от мысли, что она может направить её против нас. И сейчас я понимаю, что потребуется больше времени, чтобы убедиться, что Света никогда не навредит ей. Если я ошибусь, если хоть раз позволю себе ослабить бдительность, всё это может обернуться трагедией. И тогда я сам себя не прощу.

— У тебя есть несколько дней, чтобы исчезнуть из моей жизни, Света, — произношу я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, без колебаний. — Ты так нагадила уже в моей жизни… Да что там в моей! В жизни моего ребёнка, что я не смогу даже смотреть на тебя. Мой же совет, подпиши без лишних эмоций документы и свали. По-хорошему.

Я вижу, как её лицо меняется. Злость сменяется болью, а потом — отчаянием. Она делает ещё один шаг ко мне, и я чувствую, как тёплый запах её духов окутывает меня, пытаясь вызвать хоть малейшую слабость. Но я стою как камень.

— Ром… Я правда тебя люблю, — говорит она, и её голос звучит так тихо, так искренне, что на мгновение я почти верю. Почти.

Её глаза становятся влажными, взгляд умоляет о прощении, но я не могу позволить себе смягчиться. Слишком многое поставлено на карту. Слишком много было сказано и сделано. Я отвожу взгляд, сжимаю кулаки, чтобы не сорваться, и делаю шаг в сторону, увеличивая расстояние между нами.

— Значит, это твоя единственная правда, Свет. Если это правда. — Любовь — это не то, что ты творишь. Но ты обманула меня, ты понятия не имела, что там было у Вероники и Алека.

— Знаешь, если она позволяет себе в браке общаться так тесно с другими мужчинами…

— Это её бренд-шеф! — шиплю. — То, что тебе мать воспитала так, что ты не можешь нормально общаться с мужчинами без предложения своих интимных услуг, это твои проблемы, дорогая.

— Ромочка… Зачем ты так? — сглотнула Света. — Прошу тебя… Не руби.

— Рубил я, когда разводился с Вероникой. Но не сейчас. Не сейчас, Света, — слова выходят рваными, с трудом, будто я вытаскиваю их из самого себя. Грудь сдавливает, дыхание сбивается, но я не могу позволить себе остановиться. — Мне противно от тебя, противно, что я вообще поверил. А сейчас… я… я просто не могу тебя видеть.

Света стоит напротив, её лицо застыло, словно она не верит, что это всё действительно происходит. Её глаза расширяются, губы приоткрыты, как будто она хочет что-то сказать, но не может подобрать слов. Она пытается ухватиться за последнюю соломинку, за последний шанс, чтобы вернуть контроль.

— Дочь я привезу завтра утром. Собирайся, — добавляю я, стараясь звучать холодно, но голос всё равно дрожит. Это не гнев — это отвращение, которое я больше не могу сдерживать.

Света вдруг делает шаг вперёд, её голос становится почти ласковым, но я чувствую в этой ласке фальшь — она пытается манипулировать мной, как всегда.

— Ромочка, а как же ужин? Поехали за малышкой сейчас и покушаем… — её голос сладкий, обволакивающий, но он только вызывает у меня ещё большее раздражение.

Я резко оборачиваюсь к ней, и на миг её лицо замирает в ожидании. Она ждёт, что я снова сломаюсь, как это было раньше, что я поддамся её попыткам затянуть меня обратно… Но на этот раз всё по-другому.

— Ты совсем раненная в голову, Свет? — голос срывается на крик, и я уже не сдерживаюсь. — Всё, баста! Конец, Света! Я не могу тебя видеть!

Её лицо исказилось — смесь злости, обиды и отчаяния. Она тянет руки ко мне, как будто пытается удержать, но я уже принял решение. Разжимаю её пальцы, холодные и липкие, слегка толкаю её в сторону, чтобы освободиться от её хватки, и делаю шаг назад.

Даже после всего я не могу ей причинить физический вред или боль.

— Рома… — начинает она, но я не слушаю. Просто поворачиваюсь и ухожу.

Дверь хлопает за мной с оглушительным звуком, который будто разрезает тишину. В подъезде стоит неприятный запах, пахнет влагой и сыростью, но я даже не замечаю этого. Я почти бегу, спускаясь по ступеням, как будто пытаюсь сбежать не от неё, а от её липкой, удушающей энергии, которая ещё витает вокруг меня.

Сейчас мне всё равно. Пусть дальше пытается меня вернуть, пусть кричит, истерит, ревёт. Пусть звонит, пишет, угрожает. Она так сильно мне противна, что я не могу даже думать о ней. Каждая мысль о Свете обжигает, как раскалённое железо.

Я выхожу на улицу, ночь встречает меня холодным ветром, который обжигает лицо. В груди всё ещё кипит, но это уже не злость — это пустота, которая разливается внутри, заполняя всё пространство. Машинально сажусь за руль, завожу машину и выезжаю на дорогу. Еду без цели, просто чтобы уехать подальше от этой квартиры, от её голоса, от её лица.

В какой-то момент понимаю, что больше не могу так. Сворачиваю к ближайшему пристойному бару, паркуюсь и захлопываю за собой дверь машины. Ветер бьёт в лицо, трезвит, но ненадолго. В голове всё ещё звучат её слова, её голос, её смех, который теперь кажется чужим и ненавистным.

Захожу в бар. Тусклый свет, запах алкоголя и табака. Сажусь за стойку, не оглядываясь по сторонам.

— Виски, — коротко бросаю бармену.

Бармен кивает, механически, будто не видит меня, а просто выполняет свою работу. Шум вокруг — ровный, ненавязчивый, создаёт атмосферу уюта, но я его почти не слышу. Он наливает виски, янтарная жидкость в стакане преломляет свет тусклой лампы над стойкой, и на мгновение мне кажется, что я смотрю на что-то живое. Бармен ставит стакан передо мной, и я беру его в руки, но не пью сразу. Просто смотрю, как тает лёд. Будто в этом напитке есть ответы на вопросы, которые я не могу найти внутри себя.

Тут атмосферно. Старый рок льётся из колонок, гитара звучит хрипло и меланхолично. На экране над барной стойкой идёт матч — футбол, кажется. Я вижу мелькающие фигуры игроков, но ни одна из них не привлекает моего внимания. В воздухе пахнет пивом и фритюром, но запах не вызывает отвращения, как в дешёвых забегаловках. Здесь он кажется частью уюта, каким-то странным напоминанием о том, что жизнь у всех вокруг продолжается.

Я опускаю глаза на свой стакан, пальцами медленно обвожу его край. Внутри всё разрывается, но снаружи — глухая тишина. Я вздыхаю.

После того, как мы стали мужем и женой со Светой, я составил контракт. Чёрт, я не был глупым, хоть по многим другим аспектам моей жизни кто-то мог бы подумать иначе. Но в этом я предусмотрел всё. Я обезопасил себя. Света купалась в достатке, пока носила малышку. И после я покупал ей всё — что хотела, что просила, что ей было нужно. Деньги решали все её прихоти, но не решали главного — я так и не смог её полюбить.

Я долго пытался принять хотя бы эту часть. Пока не начал принимать иное. Я скучал по своей Веронике и ничего не мог с этим поделать. Долгие полгода ходил к специалисту, чтобы мы вместе попробовали построить моих тараканов в голове по струнке. Это было чертовски сложно. Вываливать психологу свои проблемы, которые я сам же и создал. Слушать, как он раз за разом вытаскивает из меня то, что я пытался спрятать даже от себя самого. Но благодаря ему я хоть немного выдохнул. Я стал больше понимать, что мне вообще нужно от этой жизни.

Я начал работать ещё больше. Да так, что сестра не могла нарадоваться. Она не успевала отрисовывать эскизы для моих проектов, а её мужья шутили, что я стал трудоголиком из-за "жены-стервы".

"Потому что дома не хочешь быть", — смеялись они, и в этих словах была доля правды.

Хотя, надо отдать им должное, поддерживали они меня больше, чем кто-либо. Как и Веронику.

Я ходил к психологу долгие пять месяцев. Постепенно он открывал мне новые темы для размышлений, давал шанс переосмыслить что-то, что-то преодолеть. Я почти что болью, кровью и слезами выстрадал то несчастное воспоминание о том, что в тот вечер было.

Света. Её глаза, её голос, её слёзы. И моя вина. Всё это превратилось в один сплошной кошмар, из которого я пытался выбраться.

Я поднимаю стакан, делаю первый глоток. Виски обжигает горло, но мне всё равно.

Это было после фуршета. Мы подписывали новый договор, праздновали успех, и, как водится, выпили. Много выпили. Вероники и Темы дома не было — они уехали за город. Плавали в бассейне, наслаждались свежим воздухом, отдыхали от суеты. Я должен был ехать к ним утром, но всё пошло не так, как планировалось.

Я перепил. Сильно. Надрался виски так, что с непривычки просто выпал из реальности. Помню, как все вокруг пили и пили, и я, как идиот, старался поддерживать. Родные, коллеги, партнёры… В итоге, из ресторана я вышел, ну, очень пьяным. Настолько, что ноги еле держали, а голова раскалывалась ещё до того, как я добрался до машины.

Света была со мной. Конечно, была. Она ведь знала, как сыграть свою роль. Помощница, которая весь вечер терпеливо ждала меня, чтобы отвезти домой. Я даже оплатил ей сверхурочные за это — до сих пор помню, как она улыбнулась, будто ей было приятно, что я оценил её "старания".

Я смутно помню, как мы ехали. Машина, дорога, разговоры — всё будто размазалось в пьяной дымке. Почти всю дорогу мы просто молчали. А главное, я совсем не помню, как она оказалась у меня в квартире.

Но на утро... на утро я смотрел записи с камер наблюдения, и всё встало на свои места. Она действительно была там. Шла за мной, поддерживала, помогала. Всё выглядело так, будто она просто выполняла свой долг — заботилась о боссе, который перебрал. Но что-то в этом казалось слишком правильным, слишком выверенным. Уж слишком точно она знала, как и когда двигаться.

Я пытался долго вспомнить те редкие проблески, которые до сих пор всплывают рандомно в голове. Её руки дрожали, когда она укладывала меня на диван. Она что-то говорила, но слова звучали приглушённо, как через вату. В ту ночь Света говорила о моих чувствах. Вспоминала моменты, которых я сам уже не помнил, пыталась что-то доказать, что-то вытащить из меня. Ага, пьяного и неадекватного.

Но я был слишком пьян. В голове всё плавало, слова путались, а смех вырывался сам собой. Я смеялся. Смеялся, потому что всё, о чём она говорила, казалось мне нелепым. И сейчас кажется, если честно. Она говорила о любви. О своей любви ко мне. Она просила меня "увидеть её", признать “её чувства”. Но я не мог. Это было смешно.

Взрослый человек, который понимает, что ему не светит, обычно просто переживает неразделённую любовь. Стирает её из своей жизни, как неудачное пятно. И идёт дальше. Живёт дальше. На Земле столько миллиардов людей, что и для неё нашёлся бы какой-то придурок… Но Света так не думала. У неё была цель.

Но Света поставила цель именно… Избавиться от препятствия.

Это было так сложно, что, когда я всё это вспомнил, меня будто ушатом холодной воды окатили. Сердце сжалось, дыхание перехватило, и я несколько минут просто сидел в тишине, глядя в одну точку, не в силах осознать масштаб своей ошибки. Это было как удар в грудь — внезапный, болезненный, выбивающий воздух из лёгких. Я не мог принять то, насколько сильно я ошибся. Насколько глубоко зашёл в своём безразличии и эгоизме.

А ещё меня добивала мысль о том, каково было самой Веронике. Какую боль она пережила, выслушивая мой пьяный, бессвязный трёп. Вспоминать об этом было невыносимо. Её глаза, всегда такие тёплые, в ту ночь, наверняка, были залиты слезами. Я пытался представить, как она это вынесла, как смогла сохраниться, не разорвать всё, что у нас было. Но представить это оказалось ещё больнее, чем вспоминать собственные ошибки.

Я ненавидел сам себя. Ненавидел за слабость, за глупость, за слепоту, которая довела до этого. В голове крутились тысячи мыслей. Я говорил об этом с друзьями — с Марком и Кириллом. Они слушали, пытались поддержать, но я чувствовал, что никто из них не может дать мне того ответа, который я искал. Я пытался узнать, как она. Хотел извиниться, просить прощения, кричать о том, что мне жаль, что я готов исправить всё, лишь бы она больше не страдала.

И жил в агонии несколько месяцев, начиная полностью игнорировать Свету. Хотя у нас все эти месяцы после нашего окончательного развода с ней было так же… Никак. Я не мог с ней находиться рядом, а она восполняла внимание в многочисленных и случайных любовниках… Всё…

Всё оказалось проще. В нашей истории… Изменщики кто угодно, но не мы с Вероникой.

А Веронике не нужны были мои извинения, мои оправдания, мои попытки загладить вину. Она заслуживала большего. Она заслуживала того, чтобы я просто перестал быть источником её боли.

Я должен был избавиться от своих чувств. Выбросить их из сердца, как хотел, чтобы это сделала Света. Избавиться от всего, что заставляло меня снова и снова возвращаться к этим мыслям, к этим ошибкам. Чтобы Вероника больше не страдала. Чтобы она смогла дышать свободно, жить спокойно и не нести груз моего прошлого.

Но так и не смог.

***

Дорогая гостиница возвышалась на прибрежной линии, словно величественный дворец, созданный не для простых смертных, а для избранных. Фасад здания был облицован кремовым итальянским мрамором, который под лучами солнца сиял, словно отполированное золото. Входная группа выглядела внушительно: массивные стеклянные двери, обрамлённые позолоченными колоннами, открывались автоматически, едва кто-то подходил. Над дверями висела изысканная вывеска с названием отеля, выполненная из бронзы, отполированной до зеркального блеска: "La Mer Royale".

Идеальное место, почти райское, для моей задумки.

Крыльцо было широким, выложенным плиткой из натурального камня, с идеально ровными ступенями, ведущими к огромному фойе. По бокам от входа стояли высокие мраморные вазы с живыми цветами — розы, орхидеи и нежные лилии, чьи тонкие ароматы смешивались с солоноватым бризом моря. У самого порога гостей встречали улыбчивые швейцары в идеально отглаженных костюмах, готовые в любую секунду помочь с багажом или открыть дверь.

Внутри гостиницы царила атмосфера утончённой роскоши. Я слишком долго выбирал гостиницу, решив, что в этой командировке должно быть идеально всё. Высокие потолки украшали массивные хрустальные люстры, которые переливались всеми цветами радуги, отражая солнечные лучи, проникающие через огромные панорамные окна. Полы были покрыты мозаикой из натурального камня — здесь белый мрамор плавно переходил в чёрный оникс, создавая изысканные узоры, похожие на морские волны. В центре фойе располагался фонтан с подсветкой, из которого струи воды поднимались в воздух, разбиваясь на мельчайшие капли, искрящиеся, как бриллианты.

Гостиница располагалась так близко к морю, что каждый номер мог похвастаться панорамным видом на бескрайний горизонт. С балконов открывался вид на частный пляж, где белоснежные шезлонги стояли ровными рядами под изящными зонтиками, а сотрудники отеля бесшумно разносили прохладительные напитки гостям.

Погода здесь была всегда как по заказу. Лёгкий морской бриз приносил с собой свежесть, смешиваясь с ароматами цветов, которые росли на территории гостиницы. Сад, обрамляющий здание, был спроектирован лучшими ландшафтными дизайнерами: ровные дорожки, обрамлённые кустами лаванды и жасмина, вели к бассейнам с бирюзовой водой.

На крыше отеля располагался ресторан, где столики, накрытые белоснежными скатертями, стояли прямо под открытым небом. Здесь гости наслаждались утренним кофе или изысканным ужином, наблюдая, как солнце садится прямо в море. Шеф-повар, обладатель звёзд "Мишлен", готовил блюда из свежих морепродуктов, а профессиональные сомелье предлагали лучшие вина со всего мира.

Всё в этой гостинице дышало богатством и элегантностью. От идеально подогнанных деталей интерьера до ненавязчивого, почти телепатического сервиса, который угадывал желания гостей.

Я надеваю солнечные очки и спускаюсь по широкой мраморной лестнице гостиницы. Утренний воздух свежий, наполненный лёгкой солоноватой прохладой, которая смешивается с ароматом кофе и цветов из сада. Солнце уже высоко, но не обжигает — его тепло мягко ложится на кожу, как тонкий, бархатный плед. Я чувствую себя, наконец, легче, чем за последние два месяца. Спустя две недели после развода со Светой мне, наконец, хорошо.

Душевные раны, конечно, сложно назвать "хорошим разрешением ситуации", но я потихоньку их зализываю. Они всё ещё ноют, как старые шрамы, которые не дают себя забыть, но в этом месте, среди беззаботного шума моря и тепла южного солнца, я начинаю дышать.

Хорошо, что о Свете я ничего не знаю все эти дни. Несколько недель. Она словно испарилась из моей жизни, будто её и не было. И это устраивает меня абсолютно. Она пропала, и я очень сомневаюсь, что будет мстить. Я заткнул её правильно. Не зря я собирал на неё компромат так тщательно. Эти документы — моя страховка, мой оберег от её истерик и попыток что-то доказать. Я не просто так всё продумал до мелочей.

Так что да, я почти что гений.

Мне нравится, что организаторы презентации смогли выбрать такое идеальное место для мероприятия. Южный город, где с террасы открывается вид на море, а свежий бриз приносит с собой прохладу, перемешанную с ароматом сосен и цветов. Среди серых будней это как глоток свежего воздуха — возможность вырваться из рутины, сменить обстановку и заодно насладиться тёплыми лучами солнца.

Я захожу в огромный купол-террасу, и меня захватывает сочетание простора и изысканности. Свет проникает через стеклянные стены, заливая всё пространство мягким золотистым светом, который отражается от столов, сервированных тонким фарфором и бокалами из хрусталя. Полы выложены светлым камнем, который холодит под подошвами, а по всему залу расставлены высокие вазоны с живыми цветами. Вдали, за прозрачными стенами, виднеется бескрайняя линия моря, где волны лениво накатываются на белоснежный песок.

Здесь представлена целая плеяда крутых шеф-поваров из ближайших городов. Они устраивают неделю мастер-классов, дегустаций и показательных выступлений. Это место буквально создано для гурманов, которые готовы платить за возможность прикоснуться к кулинарному искусству. Я с большим трудом вытащил два билета для Вероники и Алека. И, конечно, для себя.

Для Алека — только чтобы не вызывать подозрений.

Я делаю несколько шагов внутрь, наслаждаясь прохладой помещения, и вдруг замечаю её. Она выделяется даже издалека. Едва я захожу в этот шикарный зал, мой взгляд автоматически притягивается к её фигуре. Она стоит у одной из стен, у окна, через которое открывается вид на море, и кажется, что её силуэт очерчен солнечным светом. Её волосы переливаются в лучах, а лёгкое платье подчёркивает её фигуру, двигаясь вместе с каждым дуновением ветра из открытых окон стеклянного купола.

Я замираю на секунду, но быстро беру себя в руки. Глубокий вдох, и я напоминаю себе, зачем я здесь. Здесь я не случайный гость. У меня есть цель, и я не собираюсь дать себе отвлечься, даже если это место буквально пропитано спокойствием, расслабленностью и соблазном забыться.

Но черт возьми, она такая шикарная… Тонкая талия, плавные, сладостные округлости — её фигура словно создана для того, чтобы на неё смотрели. И я смотрю. Смотрю, как её платье подчёркивает каждый изгиб, как пиджак слегка спадает с плеч, придавая её образу ту самую непринуждённую элегантность, которая заставляет сердце биться быстрее. Она расслабилась. Её лицо светится, движения лёгкие, естественные. И да, она начала нормально кушать. Это видно. Щёчки снова стали чуть округлыми, а худоба, которая раньше так пугала, исчезла.

Меня это не может не радовать.

Когда Таня рассказала мне всё, что происходило с Вероникой, меня будто ударили по голове. Сначала я сидел как парализованный, слушая её. Таня не сразу захотела говорить. Она молчала, прятала глаза, аккуратно ковыряла вилкой ужин, на который я её пригласил. Её лицо выдавало внутреннюю борьбу. Наверное, ей было сложно. Сложно предавать подругу, сложно рассказывать правду, которую она, возможно, обещала никому не говорить.

Но она рассказала. Не всё, я уверен. Таня держала что-то при себе, но и того, что она выдала, было достаточно, чтобы меня выбило из колеи. После её слов я больше не сомневаюсь: Вероника родила ребёнка от меня.

Я вспоминаю её разной. Когда-то ветреной, весёлой, легкомысленной, с огоньком в глазах. Она танцевала стриптиз, жила так, как хотела, и меня это не смущало. Напротив, я восхищался её свободой, её умением быть яркой. Но с тех пор всё изменилось. Со мной она стала другой. Преданной. Верной. Нежной. Она стала матерью, но осталась той женщиной, которую я любил с самого начала. Она изменилась, но не утратила своей элегантности. И это делает её ещё более удивительной.

Я люблю её. Чёрт возьми, я люблю её. И это больше не просто привычка или мимолётная влюблённость. Это больше, чем привязанность или желание быть с ней рядом. Это чувство, которое пронизывает всё, что я делаю, всё, что я чувствую, всё, о чём я думаю. Это любовь, которая не просит разрешения. Она просто есть.

Я смотрю на Веронику издалека. Она стоит у окна, свет играет в её струящихся волосах, которые мягко ложатся на плечи. Тонкое короткое платье подчёркивает её стройные ноги, а золотые украшения на шее и запястьях блестят в лучах солнца, словно она сама излучает свет. Я не могу оторвать от неё взгляда добрых десять минут, а она общается с Алеком и никого не видит.

Мир переворачивается. В груди будто что-то сжимается, дыхание становится тяжелее, как будто воздух внезапно исчез. Я не могу дышать, когда смотрю на неё. И я не могу жить без неё.

Я ошибся. Это факт. Облажался. Бесспорно. Я потерял её из-за своих ошибок, своей слепоты, своего упрямства. Но я верну её. Я сделаю всё, чтобы вернуть её. Потому что она — моя. Она всегда была моей, и я никогда её не забуду.

Каждый шаг, который я делаю к ней, пропитан этим чувством. Я иду, чтобы исправить всё. Чтобы снова заслужить её. Потому что я не могу иначе.